Венец шести царевичей

Две большие сильные руки обхватывают меня из-за спины, чужое тело прижимается ко мне; я просыпаюсь сразу и чувствую, как горю изнутри: кажется, мне снились откровенные сны, которых обычно у меня не бывает… Мой сон обычно и так неглубокий, поэтому я сразу понимаю, где нахожусь.       Темная тихая ночь, в опочивальне царевича Сокджина. Он прижимается ко мне всем своим телом, и я чувствую его возбуждение меж своих ягодиц. Мы оба в одежде.       — Тише, тише… — сбивчиво шепчет мне на ухо, вжимается, держит крепко, подставляя под себя, — пожалуйста, пожалуйста… извини, извини….       Тот, кто не лежит ни с женщинами, ни с мужчинами, прижимается ко мне, трется о меня. Я не могу его остановить лишь потому что не хочу этого — кажется, Боги нарочно послали мне сон, который разжег меня.       Одна его рука ложится на мой пах, но не шевелится — только крепче прижимает к себе, держит мои бедра, плотно прижимается грудью к спине. Я едва приоткрываю рот, чтобы набрать побольше воздуха — он резко подается вперед, и я упираюсь лицом в подушку, но не могу пошевелиться: Сокджин везде вокруг меня. Царевич прикасается губами к моему уху, тяжело дышит, но не осмеливается вытянуть губы… только начинает тереться быстрее, сбито толкаться, крепко держать меня. Я слышу как шелестит ткань нашей постели, нашей одежды, я слышу, как тяжело он дышит и почти мычит.       Он даже не приподнимает мою одежду, чтобы хотя бы коснуться моей кожи, его пальцы не ласкают меня там, не проводят по моему основанию — только прикасаются. Я выгибаю поясницу и ягодицы, трусь в ответ.       Он дрожит, быстро изливаясь, шепчет что-то сбивчивое, извиняется: «Такое у меня впервые», — шепчет он, — «Такое у меня впервые, чтобы сквозь сон! Такое желание у меня впервые, будто сам бог Похоти меня поразил!»       Наша одежда пачкается, я чувствую, как становится влажно. Во рту у меня сладко, как от поцелуя, но он так ни разу и не прикоснулся к моим губам. Мне хорошо.       Он сразу же желает отдалиться, но я его задерживаю:       — Не за что извиняться, стыдиться тоже нечего.       — Такого раньше не бывало, — продолжает оправдываться, укладывая свое лицо мне на шею, — чтобы сквозь сон я проснулся уже весь в желании. Нужно обмыться. Сменить одежду. Меня точно заразили.       — Уж прости, что я такой заразный, — шучу я, но он шутку не оценивает, — я тоже будто во сне начал гореть. Может, Боги и правда решили над нами подшутить? Все в порядке, — убеждаю его я, — мы можем об этом забыть так, будто этого никогда и не было.       — Да. Да, пожалуйста, — тихо молит он.       Мне вдруг становится жаль его.       Чуть позже, когда мы отходим обмыться, он бережно снимает с меня тунику и льет воду на меня и на себя. Ко мне он не прикасается, но смотрит, как я все смываю.       Он взволнован, сбит, и я могу понять его тревогу. Должно быть, я бы тоже был потерянным, приключись со мной такое.       После царевич Сокджин быстро засыпает, держа меня за руку. Я тону в сновидениях более медленно — отчего-то мне совсем не хочется спать.       Тревога бьет уже меня — она странная, спутанная, как мутная вязкая болотная вода, в которой смешивается мусор, события, чужие голоса, чужие лица. У меня в голове шумно, будто события ходят чередой перед моими глазами, а я не могу найти ни начала, ни конца. Вскоре в моей голове становится слишком громко, но среди этого постороннего шума я отчетливо слышу:       «И час пробьет во сне ночном, предатель явит глас! Не пей вина, иначе он объявит смерти шанс…!»       Мое предсказание Тэхёну.       Я встаю с постели и направляюсь в покои царевича Асмии.

***

      Тэхён никогда не запирает свои покои, они у него богатые, большие, занимают целое крыло королевского дворца: здесь много комнат и коридоров, собственный выход в сад; царевич привык жить в роскоши — она тут валяется под ногами.       Тут пусто, но я слышу вздохи, я слышу Тэхёна….       Дверь в его опочивальню приоткрыта, в спальне горячо от того, что там происходит: меня почти опаляет горячим воздухом, когда я едва заглядываю внутрь. Я замираю у щелочки, не шевелюсь, наблюдаю, как Тэхён изящно выгибается, держась за изголовье кровати, пока Тао входит в него, наматывает его кудрявые волосы на пальцы, а потом ускоряется. Я слышу шлепки, скулеж, мольбу. В комнате беспорядок — опрокинутые бокалы, пустые блюда, подушки…       Я не собираюсь подсматривать, хотя те застрявшие слова в голове все еще жмутся в моей голове. Я хочу уйти, я не хочу этого видеть.       Медленно я шагаю спиной назад, пока не натыкаюсь на преграду за собой.       Я не ожидал здесь встретить еще одного человека, я не ожидал, что буду здесь не один…       Но вспоминаю пророчество.       «Предатель явит глас»       Царевич Юнги весь в черном, он почти путается в темноте комнаты, сливается с ней, и лишь его бледное лицо заметно выделяется в холодном коридоре.       — Что ты здесь делаешь? — он хмурится, опережает мой вопрос — я чувствую, как больно он сжимает мою кисть, уводя подальше от покоев, где стоны становятся все громче.       — Ищу здесь сына Вертиламеи, — отвечаю, желаю кольнуть, но царевич серьезен: у меня страшные мысли… о каком предателе шла речь? Отчего Юнги здесь? Уж не желает ли он… но зачем? Всегда найдется причина зачем и почему.       — И что он скажет, этот сын Вертиламеи? — шикает.       — Что… что Тэхён может быть в опасности, — я отвечаю теперь серьезно, и замечаю, как его взгляд скользит за мое плечо, — есть предсказание…       — Скорее… — торопит.       — «И час пробьет во сне ночном, предатель явит глас. Не пей вина, иначе он объявит смерти шанс…»       Я затихаю, затихает царевич — мы оба понимаем, что за дверьми спальни вдруг становится тихо; Юнги почти отбрасывает меня, и я ударяюсь о стену рядом. Он бросается внутрь, я следую за ним.       Обнаженный Тэхён лежит на кровати, пока рука Тао сжимает его горло. Вторая рука его занесена над ним — она держит короткий кинжал.       Я ничего не успеваю сделать, только вижу, как царевич Юнги налетает на Тао и одним ударом лезвия рассекает ему шею. И когда он успел схватиться за меч…?       Тело предателя безвольно падает, а кровь его льется на постель и на Тэхёна, который, мыча и громко рыдая, сползает на пол: на его щеках горячие слезы, а во рту стон боли, который пробуждает весь дворец.

***

      — Сейчас это очевидно, — Тэхён на удивление говорит тихо, но не смотрит ни на кого из нас, его глаза пусты, — он из Асмии — задуматься нужно было уже тогда. После того, как царевич Юнги обыскал его покои, все встало на свои места.       — Кому понадобилась твоя смерть? — Чонгук хмур, встревожен: на лице его все еще сон, который превратился в ночной кошмар на яву.       За окнами светает, и покои Тэхёна медленно наполняются утренним светом. Я пытаюсь не думать, что за стеной лежит мертвое тело в луже крови.       — Моей семье, конечно, — царевич оборачивается — он опустошен, — если вы не бывали в Асмии, вы вряд ли можете представить, какие у нас традиции. Я — позор своей семьи. Мой образ жизни… для них стыдливая метка. Уж лучше я буду мертв, чем таков, — кивает, обхватывает себя руками, — Тао подослали, чтобы семья могла вздохнуть спокойно. Но я… я никогда не стану таким, как они.       Царевич Чимин подходит ближе, кладет руку на плечо: они переглядываются, у них завязывается безмолвная беседа; я многое знаю и об Асмии, и о Ливандии — в этих царствах сильные традиции, другие нравы. В Ливандии даже другие верховные Боги… иногда я совсем забываю, насколько мы все на самом деле разные.       — Не будем заострять на этом внимания, — царевич сглатывает, — продолжим жить, как жили…       — Продолжим жить, как жили? — фыркает фигура в темном — мы глядим на одинокого царевича Юнги, что прислонился к стене у выхода на балкон, — будем, как и раньше, тащить каждого второго встречного в наш дворец? Мы должны получше подумать над безопасностью и над тем, с кем общаемся. Кому можем доверять.       — Что нам, стать затворниками? — Тэхён пожимает плечом, — вы не самая приятная компания, с кем бы я хотел проводить свои дни в заточении.       — Уж лучше выбрать того, кто рассечет тебе грудь кинжалом или опоит тебя ядом, — Юнги выходит в центр комнаты, — беспечность может погубить не хуже яда, не хуже клинка. Я говорю не о крайностях и затворничестве, я говорю о том, кому мы действительно можем доверять.       — В этом есть смысл, — поддерживает Чимин, — наши головы дорого стоят, особенно сейчас, когда мы только-только возглавили Сенестию.       — Но как знать, кому мы можем доверять? — Чонгук размышляет, — каждый может оказаться не тем, за кого себя выдает.       — Может, будем проверять всех через Хосока? — Тэхён чешет затылок, смеется — в его природе все смягчать, сводить все к шутке, но это лишь внешнее его проявление, но на самом деле он боится, я знаю это, — в конце концов, его пророчество…       — …Которое опоздало, — вставляет царевич Юнги, и я краснею изнутри.       Пророчество не опаздывало — это я о нем не сказал. Я мог предупредить заранее. Я мог сказать раньше. Этой ситуации можно было бы избежать… почему я промолчал? Почему…       — И оно работает не так, — продолжает Сокджин, — насколько понимаю, он не контролирует… это.       — Но если попытаться? — Тэхён смотрит на меня, — нам ведь нужно как-то знать.       Вскоре на меня начинают глядеть все, и я задыхаюсь. Да, Сокджин прав — это работает не так, я все еще даже не уверен в том, что во мне что-то есть; да, Юнги прав — пророчество, если это не случайное совпадение, опоздало из-за меня. Больше всего я задыхаюсь из-за своей вины. Тэхён мог погибнуть. Им нужно рассказать… им нужно знать…? Или утаить это…? Воздуха нет. Я смолчал тогда. А если сейчас?       — Возможно, если попытаться, то это улучшит качество предсказаний, — Намджун думает, — что, если это как навык, который можно улучшить? Или как мускул, который можно натренировать?       — Да, да! — подключается Чонгук, — если попытаться, хуже не станет! Мои старцы говорили, упорность и труд…!       Так шумно, я перестаю разбирать их голоса. Совсем нет воздуха. Они так много говорят. Не говорит только Юнги, но от его взгляда еще хуже — он как будто видит меня насквозь. Ужасно, мне ужасно — мне кажется, Юнги все про меня понял; уж он-то знает, что я слабовольный трус, уж он-то все понимает.       — Нет, стойте, — я не выдерживаю, выставляю руки перед собой, — я всего лишь… я всего лишь ваш пленник, я не… я не должен становиться таким значимым, я… Думаю, Яконт мог ошибаться, — поднимаю голову, — кто я такой? Невольник. Сын… сын… — я хочу проговорить «сын Дармера», но в ушах слышу только «сын Вертиламеи» — а я не он. Я не знаю, хочу ли им быть, — вам вообще не стоит доверять мне, — я делаю шаг назад, упираясь в двери, — вам вообще не стоит возлагать на меня какие-либо надежды. Я… я услышал это предсказание уже давно, — камень падает с плеч, но тянет меня на дно: глаза всех в комнате, кроме царевича Юнги, округляются, — но не сказал… не думал, что оно правдиво. Не думал, что оно и правда… Вам не стоит мне верить.       Меня тошнит. Мне нужен друг. Я бы хотел поговорить с Чимином, но его рука все еще на плече Тэхёна. Может, и нет у меня больше друга?       Я выхожу из покоев Тэхёна и хочу, чтобы меня вырвало — не получается. Я брожу по садам дворца, надеясь найти выход, но начинаю блудить в местах, которые знаю, как пять своих пальцев.       Неужели я действительно способен на что-то? Неужели во мне действительно есть что-то от матери…? Я — вода, а в воде плавает все: прошлое, настоящее, будущее… мне снова становится плохо, но из меня ничего не выходит. Я предпринимаю только попытки, чтобы меня стошнило, но я внутри пуст.       Я возвращаюсь в свои пустые покои — то, что они пустые, мне только кажется.       Внутри меня ждет темная фигура. Его волосы отросли с нашей первой встречи, когда он попытался меня задушить — я только сейчас обращаю на это внимание. Наверное, в этот раз придушит окончательно — я не буду сопротивляться.       — Почему ты так боишься стать кем-то большим, чем пленником? — он стоит повернутый ко мне спиной, но мне кажется, я вижу, как шевелится его лицо и какие эмоции там сидят.       В покоях влажно, пахнет надвигающейся грозой. Луна льет свет на царевича, я вижу кромки его тела, жду, когда он накинется на меня.       — Другого я не знаю, — я застываю у дверей, — может, я и не способен на это.       Царевич Юнги оборачивается — он как волна, обдает меня своим взглядом с ног до головы, от него мне холодно, мокро, страшно, но я не вижу злости или гнева. Я не вижу у него желания убить меня, как это было раньше. Я не вижу у него отвращения ко мне. Только, пожалуй, жалость, что, быть может, еще хуже.       — Ты просто убеждаешь себя в этом. Что ты ни на что не способен. Что ты ничего не можешь, — проговаривает медленно, — ты просто не хочешь признать, кто ты такой. Боишься ответственности?       — Да. — отвечаю честно, — Я не знаю, чего я на самом деле хочу. Я не знаю своих желаний. Я способен только на вещи, которые происходят за дверьми спален. Я слаб.       — Я это вижу, — он выдыхает, — так дело не пойдет. Придется тебе стать сильнее. Не сможешь сам — я заставлю.       — Угроза?       — Предупреждение о том, что тебя ждет, — подходит ближе, смотрит в мои глаза, и мне вдруг не страшно… наоборот, — Ты — не пленник, Хосок. Запомни это. Ты — сын Вертиламеи. Когда по-настоящему станешь им…       — То что? — склоняю голову.       Мне любопытно. Любопытно, отчего царевич Юнги изменил свое отношение ко мне, почему он стал ко мне более лояльным… Уж не в пророчестве ли дело? Желает, чтобы я выбрал его? Желает записать свое имя в строку прославленных героев?       — Не важно, — переводит взгляд, отходит к выходу, но я останавливаю его в последнюю секунду:       — Царевич Юнги, — окликаю его я, — что ты делал в покоях Тэхёна в такой час?       — То же, что я делаю всегда. То же, что и с остальными царевичами, — открывает двери, — я его охранял.