Венец шести царевичей

Наши тела идеальны друг для друга, они подходят друг к другу, как если бы были частичками одного целого. Чимин все равно что объятия, что поцелуй — со мной он иной, не тот, кем хочет казаться среди своей свиты, не тот, кем он является в комнате переговоров или на троне. Я помогаю ему снять с себя одежду, маски и страхи — их у него много.       Там он обросший колючками и доспехами, со мной все его тело превращается в мягкую нежность. Я люблю смотреть на его лицо и укладывать в своей голове все самые крохотные изменения мимики: улыбка, прячущаяся в самых уголках рта, блестящий взгляд, скользящий по мне в минуты близости. Чимин — мои объятия.       Наверное, поэтому он часто сбегает от своих приближенных ко мне — возможно, во мне он видит прошлого себя: я рад давать ему возможность взглянуть на свое отражение через мои глаза.       Иногда в ночи я ловлю его взгляд: покои его на лунной стороне, и когда холодные лучи падают на его лицо, глаза его становятся слишком светлыми: порой мне кажется, что в них добавили золота.       Он обводит пальцами очертания моих губ, дышит он беззвучно.       — Думаешь, попытки царевича Намджуна установить с Демантией отношения увенчаются успехом? — тихо спрашивает он, и я вижу, как на него покрывалом ложится тревога.       — Моя мать при жизни была величайшей пророчицей, — я ложусь на спину, кладя руку Чимина на свою горячую грудь, — и то, что я слышал об Амерлане… думаю, войны не миновать.       Чимин смыкает свои сочные губы, тонет в мыслях; я знаю, о ком он думает — о великом Императоре-завоевателе, который проглатывает земли вместе с завтраком; об этом муже ходят легенды уже при его жизни — Амерлан может поглотить и Сенестию.       Я сжимаю руку царевича, а в голове моей моя родная земля — место, где ты родился, все равно, что место, где тебя сожгли. Я вспоминаю небольшие деревни Мироса и столицу, где я вырос: я помню каждую крохотную улицу с мощеными дорогами и каждое покосившееся здание из песчаника — на них наросли мои воспоминания.       Я думаю о столице Сенестии и о других царствах — неужели все это может быть разрушено?       Амерлан — тот, кто может забрать у нас все. Я — тот, который поможет этому помешать.       Но как я могу сделать выбор?       — Как ты думаешь? — шепчу я, снова переворачиваясь набок, приближаясь к Чимину, — то, что Вертиламея сказала обо мне…       — Я не хочу об этом думать, — он закрывает глаза.       — Ты продолжаешь считать меня пленником или… или теперь ты думаешь, что я действительно судьба Сенестии? — все внутри меня замирает, я дрожу, приподнимаясь.       Мне важно услышать то, что думает Чимин: он мой друг, я держу частичку его сердца у себя под ребром, капля моей души смешана с его.       — Для меня ты — Хосок, — отвечает, — все остальное на твое усмотрение.       Я бы мог на него рассердиться, но испытываю нечто другое: я вдруг понимаю, что Чимин мне нужен не для этого.       Предназначение Чимина вообще не во мне.       Я вдруг начинаю ясно видеть это, будто я гляжу в прозрачную воду.       Вижу и ужасаюсь.       Войны не избежать.