Глава четырнадцатая
31 августа 2022 г., 00:00
Я помню кровь на своих руках и боль в затылке: еще немного, и я бы умер.
Вместо этого я упал на колени и провалился во мрак — утонул в кровавых водах и захлебнулся в боли.
Я просыпаюсь в темноте и сырости, руки мои связаны, на голове мешок. Под мешком моя боль, спутанные мысли и, наверное, засохшая на затылке кровь. У меня несколько вариантов происходящего, но наиболее вероятный — меня похитили. Кому я нужен? Кому понадобился чужой пленник? Мало кому.
…Но кому нужен сын Вертиламеи, предсказание которого исполнилось? После покушения на царевича Тэхёна, очевидно, многое изменилось. Очевидно, кто-то рассказал о наследии великой жрицы. Очевидно, теперь я нужен многим. Это даже смешно.
Мы снова в пути, я молчу: если меня не убили сразу же, значит, им от меня что-то нужно, значит, у них есть предложение, ультиматум — у меня есть возможность использовать intellectus. Нужно быть умнее. Когда они выцепили меня? Я ходил за любимыми фруктами Тэхёна в сады за столицей без сопровождения, без охраны — я уже сглупил. Они этим воспользовались.
Меня везут долго, и в глотке пересыхает. Когда мои колени ударяются о каменный пол в каком-то жилище, а мешок снимают с головы, сначала я почти ничего не вижу. Голова болит от удара, а конечности потрясывает от голода и жажды. В комнате кислый запах, за окнами темнота. Мне кажется, мы уже больше не в Сенестии — или в самой крайней ее точке, где-то на границе Кромансии: воздух тут другой — холодный, пустой, здесь совсем не пахнет морем.
Чьи-то каблуки громко ударяют по земле снаружи, дверь скрипит, открывается, а я быстро встаю на ноги — я не собираюсь стоять на коленях перед похитителями, но… сразу же жалею об этом: от столь резкого подъема голова моя начинает кружиться, и я почти падаю обратно.
Факелы слабо освещают лицо вошедшего, но я его узнаю — я видел портреты и слышал, какими словами его описывают: я бы описал точно так же. Рубиновые глаза, в зрачках как будто застоявшаяся кровь; лицо темное, обросшее бородой, но он красив и молод — он знает, чего хочет и куда идет.
Уж неужели пленник шести царевичей понадобился самому Амерлану, царю Демантии?
— Phropeta, — произносит он; означает — пророк, — плененный невеждами. Амерлан явился для того, чтобы тебя освободить. В знак твоей благодарности за полученную свободу я приму твою службу.
— За полученную свободу? — я приподнимаю связанные руки так, чтобы он точно увидел веревки, — я слышал много славных историй о царевиче Амерлане, но не думал, что он будет бояться всего лишь меня.
Я не знаю, как с ним говорить, чтобы остаться живым, поэтому решаю быть тем Хосоком, который мог бы быть, не будь я слабым трусом.
Слуги царевича быстро освобождают мои кисти, и я облегченно выдыхаю, потирая руки. Затылок ноет — я слабо прощупываю рану на голове, болезненно корчусь; Амерлан кидает что-то на демантийском — я лишь вскользь знаю этот язык: он рассержен, что меня тронули; приказывает обработать рану.
— Я слышал, что варвары держали тебя в заточении, — продолжает государь, распрямляя широкие плечи; теперь, когда я вижу его лицо ближе, то замечаю, как черны его брови и ресницы, как гладка его кожа; от него приятно пахнет маслами, длинные курчавые волосы под тюрбаном блестят, — они жестоко поплатятся за все свои преступления.
В обмен на мою свободу, которой я у него не просил, он требует моей службы.
Что, если пророчество, сказанное мне тогда Сокджином, было не полным? Что если тот, кого я выберу, принесет победу не Сенестии… что если тот, кого я выберу, одержит победу в предстоящей войне?
— Для чего я тебе нужен? — я спрашиваю прямо, не увиливая, подмечаю, что не боюсь умереть: мне не за что особо держаться — если он убьет меня за непокорность прямо сейчас, будет даже легче.
— Я хочу большего, — он делает шаг вперед, — я хочу сделать Демантию величайшей империей, я хочу занести ее в историю, я хочу прославить ее. Войны. Впереди много войн, которые мне нужно выиграть. Пророк — ценное приобретение.
— Отчего ты не заставишь меня служить? — я щурюсь, чуть склоняю голову: хочется верить, что я выгляжу серьезно, мне хочется внушить ему, что я чего-то стою, хоть, быть может, это и не так.
— Да потому что знаю, что таких, как вы, не заставить. Вы должны хотеть помогать мне. По собственной воле. Иначе это обернется злой шуткой, — сжимает губы, — с разыгранной Богом монетой нужно быть аккуратным.
Мне даже льстит то, как он меня назвал — монета, подброшенная Богами. Так может, в этом и есть весь смысл меня самого?
— И почему я должен хотеть помогать тебе? — продолжаю после паузы, — Ты похитил меня из моих родных земель, из моего дома…! Твои люди причинили мне боль и тащили долгое время без еды и воды. Ты собираешься напасть на мою родину и стереть ее из летописи истории… подчинить себе народ, которому я принадлежу. Для чего мне тебе помогать?
Амерлан улыбается: он ждал этого вопроса.
— Твоя родина тебя отвергает всю твою жизнь, ты как рвота коровы, которую она заново прожевывает, и ее вновь потом рвет, — по лицу его идет трещина: Амерлан кровожадно улыбается, — разве они не варвары? Иметь такое дарование и метаться им, как дерьмом, передавать из рук в руки, грязно пользоваться, — он сплевывает, — зачем тебе служить Сенестии, которая считает тебя отбросом? Зачем тебе служить Сенестии, для которой ты — всего лишь пленник? Зачем тебе служить царям Сенестии, которые не считают тебя за человека, которые уверены, что ты обязан быть их рабом, прислуживать им? Отчего же они не развязали твои руки, не даровали тебе свободу?
Я внимательно слушаю. Внимаю. Принимаю все его слова. И удивляюсь тому, как удивительно он прав, как много обо мне он знает: кто же передал ему всю информацию? Шпион во дворце?
— Я дам тебе богатство и славу, я прославлю тебя, озолочу, — Амерлан продолжает, — лучшие дворцы — твои. Лучшие девушки и юноши — твои. Знание моих предков и опыт мудрецов — для тебя. Но я дам тебе то, что никогда не предлагали тебе твои царьки с молоком на губах. Я дам тебе свободу. Хосок — свободный человек. Почему они не предлагали тебе этого? Ты не задумывался?
Мое молчание выдает меня: он меня почти купил. Он прав во всем: если я так важен, почему я пленен? Если у меня есть дар, почему я должен им прислуживать? Если от моего выбора зависит так много, почему я завишу от них?
Они меня боятся.
— Они тебя боятся, — озвучивает царевич мои мысли, и я, держась за лоб, отступаю назад, — боятся того, что ты выберешь не их сторону, что ты не выберешь кого-то из них. От того и привязывают к себе.
Что я потеряю, если соглашусь?
Найду ли я себя?
Как бы поступил сын Вертиламеи?
— У меня нет времени тебя уговаривать, — Амерлан отходит к двери, когда я нахожу за собой стол и облокачиваюсь о него, — если ты не дурак, то ты знаешь, что нужно соглашаться.
— Если не соглашусь?
— Ты не нужен будешь мне, но свою плату я возьму. Ты не достанешься никому — убью своими же руками. Достаточно весомо, чтобы ты согласился?
— Но ведь это на самом деле не выбор, — развожу руками, — ты не оставляешь мне выбора, как же я должен действительно захотеть помогать тебе, если ты грозишь мне смертью?
— Человек может заставить себя возжелать. Если очень нужно. Хочешь жить — заставишь себя хотеть помогать мне, — он разворачивается ко мне спиной, — но дай себе время. Когда ты окажешься в прекрасной столице Демантии, когда увидишь наши города и вкусишь всю мудрость моей страны, когда вкусишь жизнь свободного человека, ты не захочешь возвращаться. Ты захочешь остаться.
Рубиновый взгляд поражает меня напоследок:
— Остаться со мной… — бросает он, и между нами нависает тишина.
Я молчу. Молчу долго, потому что мир мой разрушился, и я иду в руинах меж осколков моей прежней жизни. Если я соглашусь… если…
Могу ли я отказаться от… них…? От тех, с кем делил постель, чувства и поцелуи? Могу ли я предать тех, кому принадлежу? И пусть предательство выкупит мою свободу?
И есть ли у меня выбор на самом деле? Погибнуть и остаться верным, выжить и стать свободным?
— Я уезжаю, — встает у двери царевич, — до столицы Демантии целых две недели дороги — будет время обдумать решение или попрощаться с жизнью, — открывает дверь, — я пришлю тебе Армине.
