Глава пятнадцатая
31 августа 2022 г., 00:00
— Kissos помогает от боли, — мягкая девичья рука прикладывает компресс к затылку, — уже все зажило. Это хорошие травы.
Я глубоко вдыхаю аромат целебной травы: Kissos на демантийском — плющецвет на сенестийском. В Сенестии никто не использует это растение именно так, и я не знаю, зажила ли моя рана в действительности так быстро от плющецвета или от заботливых рук Армине.
Поначалу я полагал, что девушка, которую приставили мне, будет всячески подговаривать меня на принятие стороны Амерлана, но наши разговоры всегда лишь о чем-то отстраненном, обычном: о солнечных лучах, что проглядывают сквозь листву, о дивном пении korydallos — жаворонков — по утрам; она многое рассказывает мне о Демантии, но я молчу ей о Сенестии.
До этого я не знал, что у меня и правда есть дом, но теперь я ощущаю, как я обнищал, покинув страну, где я был пленником. Я часто путаюсь в своих эмоциях и чувствах и не могу понять, как в одно и то же время могу ощущать диаметрально разные ощущения, которые находятся на разных концах друг от друга. Как я могу ощущать одновременно и жгучую тоску по Сенестии и радость от ее освобождения? Как я могу ощущать любовь к месту, где было так много лишений? Как я могу с нетерпением ждать приезда в столицу Демантии, но и желаю сейчас же вернуться назад? Я как вода в реке, я все время теку, не оставаясь на месте даже в своих чувствах. Я как вода в океане, я завишу от подводных течений и лунных фаз, мною управляет ветер.
Армине как раз похожа на ветер: разговоры с ней как дуновение воздуха, как игривые вихри, которые скачут от темы к теме; смех ее как звон ветряных колокольчиков — радостный, искрящийся; красота ее почти что небесная: пряди ее волос скрыты длинным платком — видно лишь ее овальное лицо, на котором сидят большие ореховые глаза. Ей идет зеленый цвет — тогда ее кожа сразу румянится, и она совсем перестает быть похожей на рабыню и наложницу.
…Любимую рабыню и наложницу Амерлана, который передал ее мне в знак своих серьезных намерений и твердости его слова. Мне. То ли все еще пленнику шести царевичей, то ли служащему новому владыке. Я вода, но я и тухлая скользкая рыба — так мне однажды сказал царевич Юнги: я даже не могу сделать выбор, где на кону моя жизнь. Могу ли я захотеть прислуживать Амерлану? Или я готов умереть свободным человеком? Смерти я не боюсь, но я не хочу выбирать ее; если бы мне ее подарили, я бы взял ее не сопротивляясь.
Выбор должен сделать меня сильнее, но я пока не могу принять всей ответственности. Это меня гложет, и я хочу побить себя — не о таких героях слагают легенды, не о таких пророках ходят мифы и сказания. Все что можно сказать обо мне — «вот, как не нужно».
— Когда мы приедем в Домру, тебе нужно столько всего увидеть! — восхищается Армине, прерывая длинную нить моих мыслей — и театры, Хосок! Но лучший театр на базаре: пряности, сласти, кофе! А фрукты какие! Откусываешь — сок течет по губам…! М-м-м! — она даже закатывает глаза.
Я останавливаюсь, вижу, что вокруг нас нет охраны Амерлана, которая сопровождает нас на пути: только темное поле, которое по кусочкам ест ночь, да костер чуть вдали; до Домры, столицы Демантии, остается один день пути — завтра мы будем на месте.
Потребует ли Амерлан выбор от меня уже завтра?
Готов ли я буду уже завтра умереть?
Или принять свободу?
И вновь я думаю о том, что мы здесь одни — сбежать не составит труда, но неужели я могу думать даже о попытке побега? Если меня не нагонят в ближайшее время, я сам в конце концов умру от голода и жажды — я смогу сориентироваться и добраться по звездам, но вряд ли выживу в борьбе с обычным голодом и потребностью пить воду.
…И неужели я думаю о том, чтобы вернуться в Сенестию? Туда, где я был пленником? Неужели я хочу вернуться в заточение, как верный пес к своему хозяину?
…Но действительно ли я только пленник или нас с царевичами связывает нечто большее? Я точно знаю, что все, что я ощущал с ними — все это настоящее: мои чувства наполненности от всего лишь разговоров с Намджуном и спокойное тепло с Сокджином; страстные поцелуи с Тэхёном и нежность в чистом виде с Чимином; близость с Чонгуком и… недавно открытое спокойствие с Юнги.
Все это было по-настоящему.
— Ты не знаешь дороги, — лицо Армине тускнеет, она останавливается в паре шагов от меня: девушка понимает все сразу, — мы добираемся две недели, потому что хорошо знаем путь, но ты заплутаешь уже через пару дней. Демантия не приветствует чужестранных путников: ночи холодны, дни горячи. По пути совсем нет деревень, чтобы найти пропитание.
— Отговариваешь, чтобы остался? — я мягко ей улыбаюсь: мне хочется, чтобы она не волновалась; сжимаю руки за спиной — конечно, я знаю, что она права.
— Предупреждаю. Умереть можно куда более комфортно — от руки Амерлана, например, — усмехается, — это даже в какой-то мере почетно.
— Он действительно убьет меня, если я откажусь принять его предложение? Если не захочу помогать ему?
— Что ему до чужой жизни? — пожимает плечом, — он уже легенда. Он уже записал себя в историю — все остальные имена рядом с ним не будут записаны даже в крохотных упоминаниях — так он считает. Но я не знаю, как он поступит с тобой, — взгляд она опускает вниз, — все же ты Phropeta. Не побоится ли он разгневать Богов?
— Разгневать богов? Для Богов я слишком никчемен, — смеюсь, — Армине, я люблю твое чувство юмора. У Амерлана другой Бог, не тот, в которого верят сенестийцы. Нас он зовет варварами поэтому — над нами разные Боги.
— Я лишь хочу сказать, что, возможно, он и не отнимет твою жизнь. Но сделает так, чтобы тебе было больно. Чтобы ты сам этого захотел. Ну, умереть, — размышляет девушка, — у царевичей в крови умение причинять боль, — девушка смотрит на меня, и мне вдруг становится тревожно — она уверена в своих словах, будто зачитывает мое будущее со страниц пергамента, — чего ты сам хочешь, Хосок? — делает шаг вперед: она ниже меня почти на голову, и это умиляет, — о чем бьется твое сердце?
— Я лишь хочу… — выдыхаю, — я хочу знать, чего я хочу.
Я вдруг вспоминаю слова царевича Яконта. Я вспоминаю его слова о том, что мне нужен сосуд, чтобы не потерять форму — и я вдруг понимаю их по-настоящему.
Это было не о том, чтобы я принадлежал кому-то.
Это было о том, какое у меня предназначение.
Я гляжу за плечо девушки, в ту сторону, откуда мы держим путь: там, за горным перевалом мое предназначение — там моя Сенестия.
Шесть царевичей — и есть моя Сенестия.
— Ты можешь попытать удачи, — голос девушки тих, и она быстро хватает меня за руку, приближаясь, — я не закричу. Постараюсь оттягивать их внимание, как можно дольше, чтобы они не заметили твоей пропажи. Выиграю для тебя время, но тебе придется бежать без передышки до самого горизонта и дальше.
Я опускаю голову. Не гляжу больше в сторону дома и царевичей.
Огонек, который только что зажегся в моем сердце, тут же потух.
Intellectus кое-что подсказывает мне.
— Но закричишь ли ты потом хоть когда-нибудь? — сжимаю я ее руку крепче, — скажешь хоть слово, вновь рассмеешься? Для чего на самом деле ты рядом со мной?
— Еще одна гарантия. Предосторожность, — уже почти шепчет, — сбежишь — убьют меня. Они надеются, что у тебя есть сердце, и ты не позволишь этому случиться. Извини, Хосок. Я твой якорь в Демантии.
