Венец шести царевичей

Рука моя почти тонет в мешке, полностью набитом фасолью — сам не знаю, отчего здесь мне хочется все трогать и изучать, нюхать и пробовать на вкус. Быть может, так выбор дастся мне легче?       Армине была права — демантийские базары самое настоящее представление: голова разрывается от торгов тут и там, а ноздри скручивает от запаха приправ, сладостей и специй.       Я кажусь тут белой вороной: местные мужи ниже и крупнее меня; на смуглой их коже усы и длинные бороды, грозные брови, под которыми зоркие глаза — я чуть сутулюсь, чтобы хоть немного смешиваться с толпой, но бледная кожа и рост выдают во мне чужестранца. И мой язык: я подтянул демантийский, но произношение все еще режет местным слух.       Демантийцы прирожденные воины — это я вижу; здесь даже ребенок смог бы поднять меня и перенести на другую сторону улицы; страна героев — так говорят в легендах, которые прямо сейчас пишет Амерлан.       …Которого пока все еще нет в Домре — очередной военный поход. К счастью, не на Сенестию.       Пока еще.       Это дает мне еще несколько дней жизни в неопределенности: я привык жить в таком состоянии, поэтому оно меня почти не пугает. И, что важнее… я хочу домой.       Хотя бы одну вещь я понял.       Я хочу домой.       Армине перехватывает мои пальцы, и мы направляемся к выходу: великий домрийский базар самый большой из всех существующих — тут красивые сводчатые стены и потолки с росписью и золотыми вкраплениями, тут богатая плитка на полу и тут правда красиво, но это не мой дом.       Я на мгновение оборачиваюсь, будто пытаюсь найти на прилавках сенестийские оливки или брадосский жемчуг; может, мне удастся разглядеть душистые ливандийские масла с лавандой? Деревянную посуду из Асмии? Но все что я вижу это кофе, специи, бобовые — все дементийское. Все чужое. Не мое…       Сенестия настолько сидит в моих глазах, что на мгновение мне кажется, что я вижу в толпе косматых мужчин и прикрытых тканью женщин знакомое лицо, но поток толпы увлекает меня к выходу, толкает в плечо, и я теряю то знакомое пятнышко моей родины. Но, конечно, наверняка, мне просто показалось — мой дом далеко отсюда.

***

      — Почему ваш Бог хочет, чтобы вы ходили прикрытыми? — я гляжу на свою спутницу, которая держит меня под локоть, — или этого хотят ваши мужчины? Женщинам в Сенестии не нужно скрывать свои волосы, плечи и руки. Наши Боги позволяют ходить женщинам, как угодно.       — Возможно, ваши Боги просто ошибаются? — Армине глядит на меня, и я вижу, как смущение ложится на ее щеки; это мне не особо понятно — она бывшая наложница Амерлана, она была с ним в покоях, она познала чужое тело, но мой вопрос обнажил ее не хуже наготы в постели, — наши Боги и наши мужчины хотят лишь защитить нас от чужих взглядов и недобрых мыслей. Они знают лучше.       — В Сенестии женщины сами это решают. В Сенестии женщины свободные.       Она затаивает дыхание, смотрит на меня украдкой. Ох, неужели я такой глупец, что решил говорить о свободе девушке, которая большую часть своей жизни прожила рабыней? И это говорю я… пленник?       Я скольжу взглядом по приплюснутым друг к другу домам цвета песчаника, я вижу в конце шумной улицы большую гавань с десятками торговых кораблей из других стран; я задерживаю взгляд на величественном куполе храма на противоположном берегу пролива, который монолитной глыбой возвышается над столицей и, наконец, осознаю.       Я больше никогда не буду пленником.       Я буду свободным человеком.       Я буду жить.       — Демантийские женщины тоже считают себя свободными. Все женщины, что не рабыни, свободны. Разве не так это работает? Свобода — это страшно, — проговаривает девушка, размышляя, — когда думают и решают за тебя… это легче. Если не сопротивляться. Безопаснее.       — Что, если нет сил больше не сопротивляться?       Я вдыхаю демантийский воздух — он мне неприятен.       Я смотрю на красоту храмов — хочу закрыть глаза.       Я поражаюсь развитию столицы — думаю о том, что Сенестия ничуть не хуже.       — Что, если ты не можешь больше… следовать за кем-то? — продолжаю размышлять я, — что если… свобода это и дар, и проклятие? Ты дарован свободой решений и возможностью распоряжаться своей жизнью, но проклят вытекающими последствиями, обременен ответственностью.       Армине останавливается рядом с небольшим фонтаном, где бегают босоногие дети; краем уха я слышу, как они обзывают меня fantasma — призрак — то мой цвет кожи пугает их.       Девушка выдыхает:       — Так значит, ты готов?       Я понимаю.       Все это время мы говорили не о ней.       Мы говорили обо мне.       — Готов, — отвечаю и не узнаю собственный голос.