Глава семнадцатая
31 августа 2022 г., 00:00
Мне нужно время. Мне нужно тщательно все продумать, мне нужно понять, как я могу спасти себя: если я сын Вертиламеи, отчего я не могу увидеть, что мне нужно сделать? Почему я не могу знать, что меня ждет? Если мой дар действительно есть, то почему он совершенно не желает помочь мне?
Если мне не помогает дар матери, мне должен помочь Intellectus: мне нужно понять, в какой я ситуации и как я могу из нее выйти. Могу ли я отправить письмо в Сенестию? Передать его вместе с Армине? Послать хоть какую-то весточку о себе царевичам?
Они меня ищут? Желают вернуть? Я даже задумываюсь на мгновение: что если… нет? Что если к моему исчезновению они отнеслись… хладнокровно? Подумали, что я бежал от них?
Но мгновение сомнения длится недолго: Чимин не оставит попыток разыскать меня до его самого последнего вздоха, а Чонгук перевернет всю землю — я знаю это, как знаю и то, что Сокджин не находит себе места, а Намджун рассуждает, что могло произойти и как вернуть меня назад, знаю, что Тэхён пьет сейчас вино, и мысли его грозные — ради меня грозные. Только о Юнги я ничего не знаю: наверняка, он задумчиво стоит у моря, тихо думает. И, скорее всего, не обо мне: возможно, он испытывает облегчение.
Армине тайно принесла мне карту — я ее тщательно изучаю, запоминаю каждый изгиб многочисленных рек и горные цепи, вшиваю очертания Дементии себе под черепную коробку и намечаю путь к Кромансии — ближайшее царство моей Сенестии.
Мне нужны деньги и, вероятно, много: в пути я пробуду куда более двух недель — я не могу идти напрямик, и я должен скрываться: это сложно будет сделать, учитывая мою внешность, но Армине говорит, что меня можно замаскировать. Даже бороду, как у демантийцев, я отрастить не могу — она у меня попросту не растет и получаются унизительные усики, от которых воротит даже мою подругу.
Мне нужен провиант хотя бы на первое время. Хорошая дорожная одежда. Мне нужен резвый скакун. И… мне нужно оружие.
Я не убивал прежде, но теперь, когда я решаю вложить свою жизнь в свои же руки, кажется, в них же нужно будет положить и то, чем я смогу ее защитить — хотя бы попытаться. Я не боюсь смерти, но теперь вдруг решил, что от такого подарка я пока воздержусь. И когда я успел так вырасти? Неужели тоска по дому может сделать такие вещи?
Я чувствую себя оторванным и бессмысленным без Сенестии и понимаю теперь, что готов сделать все, чтобы вновь обрести самого себя — или сделать это впервые.
Мне нужно все рассчитать и умножить на два, ведь…
Стук в дверь прерывает мои размышления, я быстро складываю карту, прячу свои мысли, стираю их с лица: никто не должен понять, что я замышляю. Все должны думать о том, что я готов принять предложение Амерлана. Так я, по крайней мере, попытаюсь снизить бдительность стражи, снять подозрения.
Сверчки шумят за окном, когда Армине заходит в мои покои, и я на какое-то время теряюсь: длинные курчавые волосы ниспадают по спине, и я впервые вижу ее в таком открытом платье: глубокий вырез на груди, открытая шея, руки… она красива, будто ее рисовали художники; больше всего мне нравятся ее ореховые глаза — они почти миндальные, они напоминают мне сенестийские орешки, которые мы едим на завтрак вместе с тягучим ливандийским мёдом и свежим хлебом и запиваем их асмийским вином.
— А как же ваш Бог, который велит женщинам прикрываться? — я чуть откидываюсь на спинке стула, любуясь девушкой — она останавливается в шаге от меня, замечает мой взгляд, красуется:
— Наш Бог — есть мужчина. Как он скажет, так и будет, — улыбается.
— Я тебе такого не говорил, — почти смеюсь, ведь всё это отчего-то не кажется серьезным.
— Ты — нет, — уголки губ ее быстро опускаются, — а царевич Амерлан — да. Он прибыл во дворец. Тронный зал шумит от пира, ты разве не слышишь? Царевич привез новую победу и новую землю. Желает видеть тебя.
Мы смотрим друг на друга долго, безмолвно.
Царевич Амерлан умный человек — с ним нельзя допустить ошибку.
Мне нужно тщательно взвешивать каждое слово, ведь перевес уже в один грамм обеспечит мне и Армине печальную участь.
Она протягивает мне руку, и я сжимаю ее тонкие пальчики — это не видно, но она дрожит. Я встаю из-за стола и провожу рукой по ее шелковистым волосам, кладу руку у уха, смотрю в ее глаза.
Мне нужно умножить все на двое, потому что она должна бежать со мной — вместе со мной она должна стать свободной.
***
Много девушек и много мужчин. Девушки на мужчинах, мужчины под девушками. Я часто слышал выражение «вино льется рекой», но в тронном зале царевича Амерлана это становится действительностью — трофеи, еда, шум от музыкантов, шум от голосов, шум от смеха, шум от моего неровно бьющегося сердца. Готов поспорить, я сейчас бледнее самого настоящего fantasma: я не иду, а плыву по залу почти в забытьи, мои ноги — ладьи, рассекающие море в штиль, мои мысли расплавленные солнцем переспелые фрукты, из которых уже сочатся внутренности. Армине поддерживает меня за руку, громко хохочет в ответ приветствующим нас мужчинам, улыбается им, но я чувствую, как оба мы дрожим и оба мы боимся, будто нас заранее поймали во лжи — ох, если мы не успокоимся, нас расколят на раз-два…! Царевича Амерлана сразу видно среди прочих — ему не нужно особо отличаться от остальных, но есть в нем что-то исконно царское, отчего взгляд всех в помещении непременно ложится на него: разлегшись на подушках, подперевший голову о руку, он глядит на своих соратников с нескрываемой скукой — так мне сначала кажется. Потом я понимаю, что он пьян: это и лучше, и хуже… если бы я знал, какой он пьяный обычно! Он становится более добрым или сговорчивым или наоборот рассекает головы, стоит вложить в глаза неверный взгляд? Я бы мог спросить Армине, но позади нас подгоняет стража; царевич видит нас, и я понимаю, что теперь полагаться могу… лишь на себя. — Phropeta! — восклицает он, выпрямляясь, — уже увидел у будущего, мертв ли ты или верно служишь мне, как свободный человек? Речь его чистая, ровная — пьян он только лицом своим, бегающими глазами, но мысли, кажется, не путаются. Опасно. — Будущее, как поток воды, царевич Амерлан, — я сажусь рядом с ним на подушки на полу ниже — царевич возвышается надо мной, как и подобает владыкам, — подует ветер — изменится течение, поднимется волна; настанут холода, вода в реке замерзнет, застынет. Твердыня лишь прошлое, будущее не схватить. — Это очень плохо, что не схватить. Такие слова нельзя говорить мне, Амерлану, я принимаю это, как вызов, — он хохочет, — еще не было такого, чтобы я не получал то, что желаю, — он мнет подбородок пальцами, думает, — но ты начал говорить иначе. Как тот, кто действительно дарован и знает об этом. Что-то в тебе изменилось, — он щурится, — уж не принял ли ты свое решение, пророк? Дыхание перехватывает, по ушам бьет — ни то грохочущей музыкой, то осознанием, что меня настолько видно царевичу. — Думаю, все это лишь влияние великой столицы Домры, — я чуть склоняю голову, улыбаюсь, — мы с Армине много гуляли по великому городу. Вы были правы, царевич Амерлан, в том, что город велик, и в том, что здесь другой воздух. Но своего решения я еще не увидел. — Уж неужели ты и правда готов предпочесть умереть, отказаться от такой жизни? — он разводит руками. — Смерть порой не худший вариант, — уклончиво отвечаю. — Меня удивляет твоя верность этим псам, которые и за человека тебя не считали, пользовались тобой, — он приближается ближе, — уж не привык ли ты быть их рабом? Отчего столько покорности? — отклоняется назад, — но я слышал, что их постели для тебя всегда были теплыми. Если вопрос в этом… то можно найти много замен. Еще лучше. Я снова замолкаю, устраивая все новые мысли по полочкам. Между нами возникает что-то: неозвученные слова, которые мы оба понимаем. Безгласное предложение, глухая сделка. Уж неужели царевич Амерлан желает купить меня плотью…? Уж неужели я кажусь ему настолько продажным, слабым, бесхарактерным? Это унизительно. Вот, что удивительно: когда начинаешь считать самого себя человеком, то хочешь, чтобы и с тобою считались. — Слишком много вещей происходит вне стен спален, чтобы заострять на этом внимание, царевич Амерлан, — поджимаю губы, — но я уверен, что слишком много вещей происходит и внутри них. Много событий и решений. Меня тошнит от собственных слов и того, каким голосом я это говорю — я продаю себя, но делаю это лишь затем, чтобы потом вырвать свою жизнь, которая сейчас в опасности. Я говорю это так, чтобы царевич подумал о том, что я открыт к такому… предложению. Армине рядом с царевичем кроткая, даже не поднимает взгляда — мне остается лишь надеяться, что она понимает истинный смысл моих действий и слов. — Так твои пророчества приходят к тебе, когда ты… — размышляет царевич, и я хватаюсь за его догадку, как за тростинку, брошенную утопающему: — Конечно, это не всегда так, царевич, — я понижаю голос, чуть приближаясь, — но… порой я действительно вижу некоторые вещи более ясно и отчетливо, когда… — вдруг отдаляюсь, потому что не хочу, чтобы ему казалось, что я готов пойти на это так просто, — но как я уже сказал, я… я не вижу своего решения, оно ко мне еще не пришло. Если вы окажете мне такую честь и даруете мне еще времени… — Я прославлюсь как великодушный и великий царь — у тебя будет время, — кидает он рукой, опадая спиной назад, опираясь о стенку его лежака, — но немного, — он вдруг щелкает пальцами: я не успеваю обернуться, как вдруг Армине позади меня оказывается схваченной стражей. Кровь бурлит в моих жилах, бегает по кругу; находящиеся в зале даже не обращают внимания на это, а я тем временем почти вскакиваю, почти что кидаюсь ее высвобождать, но ее глаза-орешки буквально приказывают мне оставаться спокойным, сидеть на месте. — Думаю, сейчас Армине будет более полезной моим товарищам, — я почти закипаю, я почти хочу кричать, но девушка покорно следует за стражей, — чем скорее ты примешь свое решение, тем скорее Армине будет более полезной в другом деле, более… спокойном. А пока мои изголодавшиеся по девичьей плоти друзья пообщаются с ней, — он кровожадно улыбается, тянется к бокалу с вином, — я лишь помогаю тебе, пророк, попытаться быстрее увидеть будущее. В знак моей великой доброты и моего доверия к тебе, теперь по дворцу ты можешь передвигаться без стражи. Зубы его становятся красными от вина, но для меня это все равно что кровь; я знаю, почему он отпускает меня без охраны: если я сделаю хоть что-то не так, если я сбегу… Жить с ее смертью на своей душе… смогу ли я? Они ее убьют — Армине мой демантийский якорь, и я почти сам к нему привязался. — А теперь поди прочь, — он перестает глядеть на меня и заливает горло вином. Ухожу я в страхе, потому что не знаю, на самом деле, не решит ли он убить меня в следующую минуту. Вдруг пройдет мгновение, и он снова щелкнет пальцами? Но только уже для меня? Не слишком ли у него со мной много хлопот, вдруг сейчас он решит, что не желает больше возиться со мной? Вдруг он поймет, что я пытался водить его вокруг пальца? Прежде чем выйти из зала, я оборачиваюсь. Царевич Амерлан глядит на меня, и пальцы его застывают в воздухе — еще мгновение, и он щелкнет. Еще мгновение, и за мной кинется стража.
