Венец шести царевичей

Но этого не происходит: так он дает мне понять, что моя жизнь у него меж пальцев. Так он дает мне понять, что я все еще невольник.       Я быстро лечу по коридорам дворца, задыхаюсь.       Ночь пряная, набухшая от жары и грозовых туч. Одежда моя становится влажной не только от погоды — от моего пота тоже. Страшно — по-настоящему, по-человечески. Остро страшно, будто в меня воткнули иглы и теперь натягивают кожу.       Коридор быстро приближает меня к моим покоям во дворце царевича Амерлана, за мной не следует стража: я могу сбежать. Я могу предпринять попытку, пусть даже если меня потом быстро найдут и вернут обратно.       Но если моя жизнь меж пальцев царевича Амерлана, то жизнь Армине все равно что вытекающая вода в моих ладонях: даже просто представить, что сейчас делают с ней…       Голова моя кружится, когда я шумно раскрываю двери покоев и оказываюсь внутри: мне до дурноты жарко и хочется оказаться снаружи — это напоминает мне ночь покушения на царевича Тэхёна, когда мое предсказание сбылось; тогда я тоже сбежал от правды и долго блуждал по садам, надеясь разыскать ответ, тогда я тоже был испуган, но теперь я хотя бы… не совсем потерян. Я знаю, что хочу сделать, но не знаю как.       Ставни небольшого балкона открыты, и я оказываюсь снаружи, прислоняюсь руками к парапету и опираюсь на него. Ночь безлунная, шумная — грядет плохой ветер, нагоняющий бурю; среди черных туч мелькают белые молнии, но дождя еще нет.       Кто-то из Богов вкладывает в мою голову новые мысли.        Они касаются меня.       …Кто-то говорит мне, и я прислушиваюсь.       Шепот в ушах: сегодня я буду рожден второй раз.       Сегодня на свет появится сын Вертиламеи.       В страхе я отхожу от ограждения, спиной возвращаюсь в покои — но как я это сделаю? Что я могу? Я что-то могу? Я… я должен вызволить Армине, мы должны сбежать, я обязан…!       Чья-то крепкая рука хватает меня из-за спины и больно сжимает мой рот, вторая чужая рука хватает меня за локоть и тащит внутрь комнаты, в темноту, куда не достают вспышки молний.       Я не могу вскрикнуть — пришелец крепко держит меня.       Но я сопротивляюсь. Я резко подаюсь вперед, высвобождаюсь из хватки: сначала думаю о том, чтобы взять что-нибудь потяжелее и хоть как-то защититься, но голос останавливает меня.       — Хосок, — шепчет он, — это я.       Я останавливаюсь.       От голоса этого мне холодно: меня обдает морской волной, меня топит, закручивает в воронке и выбрасывает на берег… моего дома.       Когда я резко оборачиваюсь и цепляюсь взглядом, как крючком, он стоит неподвижно, чуть сутулясь — его почти не видно в темноте, но я вижу его силуэт и отблески молний в его глазах.       Что царевич Юнги делает здесь…? Как он здесь оказался?       — Нам нужно торопиться, если тебе дорога твоя жизнь, — царевич не шевелится, пока я пытаюсь разглядеть его лицо: мне его плохо видно, и я, застывший, даже не дышу — я все еще не могу поверить, что это он… меня будто оглушили, и я потерялся в жизни, — если мы уходим, то уходим сейчас и ни минутой позже.       — Что… что происходит? — я хочу дать пощечины этим глупым словам — ведь все и так понятно, зачем я их высвободил, занял ими время, которое у нас, похоже на исходе? — Юнги, как ты…       — Разберемся с этим потом, — хватает он меня за локоть и тащит к балкону: я только сейчас понимаю, что, уходя, оставлял ставни закрытыми… так вот, как он проник внутрь, — нет времени.       Он больно тащит меня наружу, но я сопротивляюсь. Вырываюсь и останавливаюсь на месте. Молния щелкает по его лицу, и я вижу его застывшее непонимающее выражение лица, вижу вопрос в глазах, хмурые брови, ниспадающие на белое лицо темные пряди.       — Так ты… ты сделал свой выбор? — он выпрямляется.       — Да, — отвечаю.       — Ты выбрал Амерлана…? Остаться с ним? — он начинает злиться, гневаться, подходя ко мне ближе, — что он тебе пообещал? Горы золота? Славу? Он все же купил тебя, да?!       Я его прежде таким не видел — таким живым, таким наполненным чувствами; мой ответ так много в нем задел, что я теряюсь на мгновение: это точно царевич Юнги, я ничего не спутал? Может быть, я уже забыл, как он выглядит?        Он хватает меня за одежду, потрясывает — это напоминает мне нашу первую встречу, когда он чуть было не задушил меня, и тогда сомнений, кто передо мной, не остается.       — И ты поверил в его ядовитые речи?! Ты…? Ты хоть знаешь, как я…       — Юнги, — голос мой мягок и непреклонен, я прерываю его гнев, — он пообещал мне то, чего не могли предложить мне вы: он пообещал мне свободу, — царевич вдруг запинается, но не выпускает одежд из пальцев, брови его приподнимаются, — и я выбрал свободу. Но не ту, что предлагает Амерлан — его заточение окажется еще хуже. Я буду свободным, но обязанным ему. Клетка просто увеличится в размерах. Я все равно буду принадлежать ему, что бы он ни говорил. Я выбрал перестать быть вашим пленником — если я пойду с тобой, то вернусь в Сенестию, как свободный человек.       Царевич Юнги сглатывает, наконец, разжимая пальцы — с бледного лица эмоции сходят даже слишком быстро:       — Ну, наконец-то, — он опускает голову, и на мгновение мне кажется, что он даже… облегченно выдыхает. Слабо улыбается?       Царевич Юнги и… улыбаться?       — Так тому и быть, — заключает он, — я не могу решать за шестерых, но сейчас осмелюсь на это и пусть проклянут меня Боги и остальные царевичи. Сын Вертиламеи должен быть свободным человеком, — он быстро сглатывает, осматриваясь, — теперь идем.       — Нет, — снова не соглашаюсь, твердо стою на месте, — дворец Амерлана сегодня покинут три человека: царевич Юнги, сын Антрокла, Хосок, сын Вертиламеи и… Армине, свободная девушка.