Венец шести царевичей

Я быстро перехватываю Армине, летящую прямиком на пол.       Рукав ее платье разодран, на руке ее я вижу слабую царапину — следы от чужих ногтей.       Она молчит, но за нашими спинами потасовка: страх охватывает меня со всех сторон, и я не могу обернуться, чтобы посмотреть, что там просходит; когда мы ворвались в покои тут было несколько мужчин, еще несколько на входе: это чистое безумие идти на них вдвоем!       Но от меня смысла нет вообще: Юнги сражается в одиночку, а я даже не могу обернуться, только держу тихо плачущую девушку, прижимающуюся ко мне.       Мы быстро поднимаемся на ноги и отскакиваем к дальней стене — только тогда я вижу, как черная фигура царевича Юнги перерезает глотку стражнику — тот громко падает на пол, и меня почти тошнит. В комнате вдруг становится тихо, и мы прислушиваемся: не бежит ли сюда кто-нибудь еще? Обнаружили ли мы себя или все внимание сосредоточено на пиру Амерлана?       Шагов изнутри неслышно, но слышно, как шипит царевич, быстро убирая клинок в ножны, прижимая руку к лицу…       Окровавленную руку к лицу…       Он крепко сжимает правую половину лица, подходит ближе — во мне нет слов, только тревога — царевич ранен.       — Ну что вы стоите? — он быстро хлопает нас по плечам, побуждая к движению, — быстрее…!       — Мертвы? — Армине выглядывает из-за плеча, трясется.       — Твой глаз… — теряюсь я, слабо начиная шагать за ним.       — Ерунда, — быстро шагает прочь из комнаты, заставляя нас почти бежать за ним — мы с Армине стараемся не глядеть на мертвых мужей, но краем глаза я замечаю их одежды — это… стража. Всего лишь стража.       Амерлан отдал Армине на растерзание стражникам, которые видят женское тело, если повезет, раз за год…       — Вроде цел, — добавляет царевич, и мы быстро возвращаемся в покои, которые отдал мне царевич Дементии — это везение Богов, что по пути нам не встретилось стражи? Или все они лежат бездыханными в покоях Армине?       «Ерунда. Вроде цел» — отголоском звучит у меня в голове и мне хочется истерически смеяться — с него течет кровь, а он!… Мне становится дурно от мыслей о том, сколько крови из него выливается и что он, должно быть, чувствует.       — Нас давно ждут внизу, — он кидается к балкону, застывает у парапета — я слежу за его взглядом и вижу, как он опускается на колени и бросает вниз привязанный к основанию ограждения трос.       — А дальше… дальше как? — я готов перелазить, я готов бежать, но мне нужно хотя бы знать, что нас ждет.        Дворец огорожен крепостной стеной, на которой курсируют стражники, выход — тот же вход, и тот закрыт на ночь — это крепкие ворота, закрывающиеся на засов. Уж не предлагает ли царевич Юнги перелететь через стену? Или выйти через парадный вход? Каков его план?       — Вплавь, — он приглашает Армине к балкону жестом, но та на мгновение застывает:       — Я… я не умею, — говорит она.       — Придется научиться.

***

      Защитная система дворца Амерлана оказывается ненадежной: из-за стен проложены небольшие каналы с водой, которые ограждаются решетками, которые, впрочем, уже изъело время.       Когда мы по пояс стоим в холодной темной воде канала, я лишь едва различаю, как царевич Юнги быстро шагает к стене и наклоняется к прутьям решетки. Воды становится больше, она уже добирается до горла царевича, когда он вдруг быстро ныряет и исчезает в темноте. Меня почти охватывает ужас, но выныривает он уже через пару мгновений. Приближаясь, я хватаюсь за прутья решетки пальцами, ногами пытаясь обозначить место, где они просели — если очень постараться, то через них можно пролезть в тоннель — дальше темный путь, в котором почти нет воздуха, но дальше и свобода.       Я уже почти ныряю, когда царевич Юнги за решеткой меня останавливает:       — Сначала девушка, — шепчет он, и Армине судорожно приближается ближе ко мне — я беру ее за руку и чувствую ее страх: Юнги она не смогла этого сказать, но мне рассказала уже давно — она не просто не умеет плавать — она боится воды больше всего в жизни.       Что так смешно для меня… ведь я — и есть вода.       — Ты не умрешь в воде, — проговариваю почти беззвучно, приближая к решетке, похлопывая по спине, — ни сейчас, ни потом.       — Это мое пророчество, phropeta? — нервно шутит она на сенестийском языке — для того, чтобы царевич Юнги нас тоже понимал.       — Можешь считать и так, — улыбаюсь.       Она вновь смотрит на меня, а потом, набирая воздуха, ныряет — я тревожусь за нее; проходит несколько долгих секунд, прежче чем я понимаю, что что-то не так: она все не показывается.       Я хватаюсь руками за прутья, гляжу в темноту, но здесь нет и капли лишнего света.       — Где же она? — прислушиваюсь, смотрю на воду и вдруг чувствую чужие пальцы на своих руках — очевидно, Юнги тоже приблизился к решетке, чтобы попытаться ее высмотреть и неосторожно попал на мои пальцы. Он быстро одергивает руки, но я почему-то отчетливо запоминаю эти прикосновения — они будто бодрят меня, вынуждают к действию, и я понимаю, что она должна была давно вынырнуть.       Я погружаюсь под воду, нащупываю решетку: тут темно, тут страшно, и я почти теряюсь и во мраке воды и в собственном страхе, который вдруг начинает путать: теряется верх и низ, исчезают звуки — только решетка и желание поскорее вынырнуть.       Но я как будто вижу слабый мерцающий огонек впереди, приближаюсь к нему: глаза жжет, в них мутно и не видно ничего, но огонек притягивает — я в ужасе понимаю, что Армине все еще тут, под водой — ее платье застряло меж прутьев, и она не может ни вернуться назад, ни вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха.       Я наугад начинаю рвать ткань, выпутывать ее, но она крепко засела — я чувствую ее судорожные движения, я ощущаю, как она пытается вырваться, но у нее не получается.       И я слышу то, что пугает меня больше всего: она начинает кричать под водой — пузырьки воздуха начинают подниматься к поверхности, а я молю перестать ее это делать: ей нужен воздух! Она может наглотаться воды! Она…       И вновь мои руки встречаются с чужими руками — это не руки Армине, их я выучил наизусть, пусть у нас и не было так много времени вместе; Юнги одним движением разрывает ткань и хватает девушку, быстро выныривая с ней из воды; сам я даже не замечаю, как пролезаю через прутья — все мысли мои с моей подругой, все мысли мои о ней одной.       Когда я выныриваю, я вдруг обнаруживаю, что вокруг тихо — так, будто и нет здесь никого, хотя в моей голове давно все кричит и тревожится; этот контраст меня пугает, и я почти начинаю метаться, приглядываться к темноте — я точно там вынырнул?       Потом кто-то из них мне расскажет об этом моменте подробнее — расскажет мне, что Юнги в этот момент прикрывал губы Армине, готовую раскричаться от ужаса, и успокаивающе шептал ей на ухо что-то.       «В воде ты не умрешь», — сказал он ей, — «ведь тебе так сказал пророк».       Юнги был первым царевичем, с которым я познакомился.       Юнги стал первым царевичем, который поверил в меня.