Венец шести царевичей

Когда мы минуем вторую решетку и оказываемся снаружи стен, мне кажется, что даже воздух тут несколько иной; дождь еще не разразился, но ветер усиливается — будто раздраженный такой дерзостью и такой выходкой двух бывших пленников и одного царевича, он мечет по веткам и хлещет по травинкам — по нам в том числе.       На берегу пустынной заводи я вижу крытую повозку и извозчика, сжимающего прутья. Царевич Юнги нас подгоняет, и мы с Армине, держась за руки и пригибаясь, начинаем быстро приближаться, я почти не верю в то, что у нас получилось, но…       Мое видение немного опаздывает — если быть точнее, я понимаю, что на нас устроили засаду в тот самый момент, когда из укрытий показываются воины: Боги, очевидно, решили надо мной подшутить — я не успеваю предупредить об этом Юнги, как вдруг слышу от него, чтобы мы с Армине бежали к повозке.       Извозчик вдруг перестает быть обычным мужчиной с пивным брюхом; в руке у него тоже появляется оружие, и он быстро оказывается перед нами — второй меч он перекидывает царевичу Юнги, ведь прежнее свое острие он оставил за стенами дворца Амерлана.       — А… для меня? — я вдруг хмурюсь и не вижу в его руках меча для меня, на что незнакомый мужчина, фыркая, смеется:       — Как увидишь в своих видениях, что готов сражаться, тогда дам, — хохочет, — а пока вну…       Он не успевает договорить — начинается битва: я быстро сажаю дрожащую от страха Армине в повозку, а сам вдруг решаю, что тоже хочу сразиться — от меня больше вреда, чем пользы, но разве не Боги сказали мне этим вечером, что сегодня мой второй день рождения? Что сегодня родится сын Вертиламеи? А я не припомню, чтобы новорожденные появлялись на свет без криков.       Но мне даже не дают принять участия в бою — Юнги резво отбрасывает меня назад, заслоняя спиной и поднимая меч над собой: сталь встречается друг с другом, молнии бьют над головами.       Наконец начинается дождь — дороги здесь плохие, если их размоет, нам не уехать.       — Слева! — быстро кидает мужчина, отпинывая от себя стражника, а я резко нагибаюсь, прикрывая голову — воздух звенит над моим ухом, и я смотрю в сторону лошадей: ну, конечно!       Я быстро бросаюсь к ним, но снова опаздываю — одна из кобыл уже издает мученический стон: они не дадут нам сбежать, уехать, они лишают нас ног скакунов!       — Дороги! — кричу я своим спутникам, — их размоет от ливня, если вы задержитесь! — слышно ли меня под ливнем? Мужчины продолжают сражаться — это я понимаю по звукам и по редким мгновениям света мелькающих молний, — лошади! Они уже одну!...       — Нам нельзя задерживаться! — я резко дергаюсь, когда вижу перед собой Армине — она будто пришла в себя и теперь бросается к связке лошадей, — верхом, не в повозке! Нужно расцепить их, пока…!       Ударяет гром, а я краем глаза вижу, как какая-то фигура падает.       «Стрела, стрела, стрела…» — шепчет мне кто-то, но я не понимаю смысла этих слов — лучников здесь, вроде как нет?       Но я приглядываюсь и сердце мое обливается кровью — это царевич Юнги на земле. Это над ним сейчас возносят оружие, это на него оно сейчас падет…       И снова беспокоятся наши кони, и повозка почти сдвигается с места — я понимаю, о каких стрелах идет речь… ну, конечно!       Стрелы — оружие слабых войнов, оружие трусов — потому демантийцы не убили нас так просто: они не считают себя ни трусами, ни слабаками. Поэтому они нас еще не застрелили с крепостных стен с помощью стрел: их воинская честь не позволяет убить нас так легко и подло, но вот расправиться с лошадьми… Они целятся в лошадей, когда видят их в моменты вспышек молний…       Я решаю помочь Армине расцепить их, но у нее получается быстрее меня: ее юркие руки расстегивают замки и тут же хватают за поводья одну из них; девушка вдруг начинает возвышаться надо мной, и в какой-то момент я думаю о том, что сейчас она вольна… оставить нас.       Теперь она свободна — она может бежать.       Возможно, я даже желаю ей этого.       Возможно, я даже хочу этого.       — Скорее, Хосок! — отрезвляет она меня, и я замечаю, что за собой она ведет вторую лошадь, — твой царевич!       Я начинаю бежать и только затем смотрю, куда бегу — Юнги вновь уже на ногах, но выглядит он неважно: нам нужно бежать сейчас же!       — Юнги…! — кричу я, — лошади! Уходим! Скорее!       Надо мной вновь поднимают клинок, и вновь я избегаю смерти в последнюю секунду: я чувствую на своем лице горячую кровь, слышу дикий крик боли — кажется, воин Амерлана только что лишился руки.       — Почему ты постоянно подставляешься?! — Юнги стоит уже передо мной, вновь заслоняет меня спиной, угрожающе выставляя перед собой руки.       «Стрелы, стрелы, стрелы…» — шепчут мне.       Я не успеваю все понять, только лишь крепко и цепко хватаю Юнги и быстро поворачиваю его к себе грудью.       Через мгновение ноги его подкашиваются, и он почти опадает в моих руках. Там, где секундой ранее было его сердце, теперь оказалась его лопатка — я быстро его повернул к себе, я успел… не успел только совсем избежать этого.       Стрела пронзает его кожу, и у него перекручивает дыхание — судорожно царевич цепляется за меня, колени подкашиваются и он не может более говорить. Почти с трудом дышит.       Наш соратник бросается к нам, грязно кричит — чтобы мы поскорее убирались, чтобы мы уносили свои ноги, чтобы мы спасали свои жизни; он выигрывает нам время — Армине подскакивает к нам, ведя за собой вторую лошадь: на ней нет седла, только поводья, которые держит девушка; посадить туда Юнги оказалось не так трудно: у него оставались силы помочь мне, да и мой страх вдруг сделал меня сильнее раза в три.       Но лошади у нас осталось только две — я не успеваю об этом побеспокоиться, как безымянный соратник вдруг падает на землю. Мы прощаемся взглядами — он благодарит Богов за такую яркую жизнь и за возможность закончить ее так славно.       Я крепко держу Юнги перед собой и хватаюсь за гриву лошади — Армине, ведущая нас впереди, переходит на рысь; мне страшно свалиться со скакуна, жутко неудобно и больно, но это вопрос жизни и смерти.       Я чувствую, как на груди у меня расплывается теплое пятно — кровь Юнги. В его лопатке до сих пор торчит стрела, но у него есть и новые раны. Половина лица тоже залита кровью, но глаз цел.       — Бр… Брадос… — слабо проговаривает он, а я сильно сжимаю пальцы на его теле, чтобы не дать ему упасть, будто пытаюсь вернуть его в сознание: это же не предсмертная агония? Это же не туманные мысли о его доме перед его смертью? Он же не умирает…?       — Брадос… — снова проговаривает он, — мы…       — Ты еще увидишь Брадос, не думай прощаться с жизнью! — пытаюсь докричаться до него, а он смеется:       — Сейчас я не… умираю, — с трудом проговаривает он, — мы направляемся туда. Брадос.       Его тело совсем размякает, и мне кажется, что он впадает в беспамятство.       — Найдите судно Nero… — мямлит, — до восхода солнца… не… не опоздайте.       Царевич Юнги теряет сознание и опадает на мою грудь, пока я крепко держусь пальцами за гриву почти обезумевшего скакуна, которого ведет за собой бежавшая рабыня, но погони за нами нет. В лицо хлещет ливень, а на лице и одежде моей чужая кровь.       С днем рождения меня.