Глава двадцать первая
31 августа 2022 г., 00:00
— Afíste tous na pethánoun! Bastados, bastados! — шипит Армине на родном диалекте, которого я не знаю.
Дождь почти прекращает, когда мы ненадолго останавливаемся в тенистом лесу: меня беспокоит царевич Юнги — прежде, чем отправляться дальше, следует обработать его раны и… достать стрелу.
Он то приходит в себя, то снова впадает в беспамятство, и я крепко держу его израненное тело, краем уха прислушиваясь к звукам: мне кажется, вот-вот нас разыщут и вернут обратно к Амерлану — тогда уж смерти не избежать…
Вместе с девушкой мы усаживаем Юнги на мокрую землю, кладем его на живот — он быстро дышит, хватается пальцами за траву — ему совсем плохо.
— Vanizha! — девушка принюхивается, затем отдаляется от царевича, — ванижа! Стрела отравлена — ванижа ядовитое растение. Трусы. Ублюдки. Подонки!
Я падаю на колени рядом с царевичем, перехватываю его руки, крепко сжимаю пальцы, не замечаю даже, что на руках наших нет чистого места: мы оба в крови; я прислушиваюсь к себе: еще никогда я не хотел увидеть чье-то будущее так сильно, как сейчас… он же не умрет? Он не погибнет сейчас? Смогу ли я это допустить?
— Стрелу нужно достать, — девушка приглядывается ко мне, — иначе будет хуже — яд еще больше проникнет в его тело.
Луна пробивается сквозь тучи, и я вижу древко, торчащее из плеча царевича, как вижу и то, что Боги все же решили смилостивиться над нами — или еще больше подшутить: тут как посмотреть. Я вижу острые язычки наконечника и сияю изнутри: значит, стрела не засела далеко, значит, царевич ранен лишь самым кончиком.
Я сжимаю руку Юнги крепче и тянусь к стреле: аккуратно и медленно, плавно, как нежный поток воды, я начинаю доставать стрелу — Юнги от этого приходит в себя, сжимая мою руку до жгучей боли.
Начинаю я дышать только после того, как окровавленная стрела оказывается между моих пальцев; ее я отбрасываю от себя подальше, слышу, как тяжело царевич дышит, чувствую, как хватка его ослабевает.
— Нам нужно раздобыть противоядие, — решаю я, гляжу на девушку, — оно же есть?
— Нам нужно на корабль, — твердо возражает Юнги.
— Снадобье это редкое и… я не знаю, где его раздобыть, — теряется девушка, — у меня на родине… но тут…
— Он отплывает на рассвете, — продолжает царевич, а я и слушать его не хочу: в таком виде он вряд ли сойдет на берег своими ногами.
— Царевич, в твоей крови яд, — я пытаюсь вглядеться в его лицо, но он лежит на земле, продолжая тяжело дышать, — все будет бессмысленным, если ты не вернешься в Сенестию.
— Все будет бессмысленным, если ты не вернешься в Сенестию, — твердо настаивает, — у меня крепкое здоровье. Раны заживают, как на дворовой псине… только… — он делает паузу: очевидно, что-то внутри него щелкает от боли, — нужно… немного отдохнуть… пос… поспать.
— Стрела не полностью вошла в тело, — размышляет Армине, — так что, возможно, яда в теле не так много… я попробую приложить компресс из kissos — он вытягивает все болячки наружу.
— Брав…ос… на рассвете… Nero… — мямлит царевич, и я разбиваюсь в тревоге: я не вижу ни его будущего, ни его настоящего — оно будто не написано, будто сейчас…
Сейчас все и впрямь зависит от меня.
Его пальцы разжимаются, и я понимаю, что тот снова отключился — дышит он глубоко, это радует — еще живой.
— У нас немного времени до рассвета, — сглатываю я, — сделай компресс из kissos, я разыщу пресную воду — раны нужно промыть, — смотрю на окровавленные руки и опять ужасаюсь тому, что только что с нами приключилось, — через десять минут мы снова должны быть в пути к гавани. Юнги выдержит, я знаю это. Только мы должны ему помочь. Мы должны привезти его домой живым.
***
Мы встречаемся в темном уголке, куда еще не достают утренние лучи солнца — Юнги то приходит в себя, то впадает в беспамятство, но он ведет нас даже в таком состоянии, указывает на место встречи, он же называет имя того, кто должен нас увезти из Демантии. Капитан торгового корабля Neros Фархид плечист и угрюм, на лысой его голове повязка; он сплевывает глядя на нас, упирает руки в боки. — Уговор был на трех, — сжимает губы, рассекает взглядом — Юнги сейчас вновь не с нами, и говорить нужно мне. Я осматриваюсь, будто пересчитываю нас. — Нас трое, — не понимаю я. — Уговор на трех мужей, — он тычет на Армине пальцем, — на девку уговора не было. — Послушайте… я… — в горле моем пересыхает, и я тороплюсь остановить слова Армине, которые уже сидели на кончике ее языка: конечно, она готова остаться здесь, конечно, она не будет умолять и, конечно, теперь ей будет казаться, что она — лишняя, что она — обуза… но я не готов оставить ее. Я не готов позволить жизни распорядиться с ней так. Я чувствую, что я готов взять за нее ответственность… Я чувствую, как я меняюсь. — Она не доставит хлопот. Этот храбрый муж, — я показываю на Юнги и намеренно не произношу ни имени его, ни его статуса — я не знаю, можно ли доверять Фархиду, я не знаю, на каких условиях он должен был нас взять, — много отдал за то, чтобы она была сейчас здесь. — Я буду кроткой, — подтверждает девушка дрожащим голосом, — я привыкла быть невидимой. — Женщина не может быть невидимой на корабле, — Фархид скрещивает руки, — вы хоть представляете, какой путь нас ждет впереди? Мы будем на корабле долгие-долгие дни, откуда нет выхода… одни в синем море! Мало того, что этот Пемфей может помереть, так вы еще и девку тащите! Пемфей… я задерживаю дыхание: значит, Фархид на самом деле не знает, кого он должен отвезти — доверять в полной мере ему нельзя, иначе царевич Юнги не представился бы ему другим именем. — Но…! — Вот что я скажу! — капитан округляет глаза, — мне начхать на нее, но я не смогу удержать парней… смекаете? — И пусть… — она приподнимает подбородок, — я… я готова, если это будет платой. Я и поражаюсь, и восхищаюсь… одновременно! Она так сильно жаждет свободы, что готова отплатить за нее… таким образом. Я быстро гляжу на нее — она не моргает, смотрит на капитана Фархида, и в глазах ее мольба, в глазах ее горе о пережитых кошмарах… в глазах ее страх остаться здесь. — Нет, — я возражаю, — так ты отплачивать не будешь. Больше никогда, — я перевожу взгляд с нее на капитана, чуть поправляю сползающее тело Юнги на себе, — мы найдем другой способ вернуться домой.***
На борту корабля Neros мы появляемся в последние минуты перед отплытием: бледно-зеленый Юнги едва держится за мое плечо, когда мы поднимаемся на палубу. Фархид смотрит на нас с сначала с удивлением, но потом лишь сухо покачивает головой, махая нам рукой: план удался. Мы шагаем к нему — я, ослабленный Юнги и…коротко остриженная Армине, которая в украденной нами одежде с бельевых веревок выглядит сейчас совсем как молодой юнга; она плотно перевязала свою грудь тканью, а я обрезал ее волосы… я думаю, она не сожалеет. Я надеюсь на это. Фархид смотрит в мои глаза, изучает меня — мне кажется, он хочет прочесть меня, но ему это неподвластно… как можно прочесть человека, который и сам не вполне понимает, кто он такой? Но вот я его вижу — умрет он в старости в садах, где растут апельсины. Стоит ли мне говорить ему об этом? — Если девку тронут, — начинает шептать он, обращаясь ко мне, — я не стану помогать: голодные молодые парни хуже волков зимой, — кивает в сторону царевича, — если он помрет, сбросим его тело в море: захоронить его не получится, не получится освободить его душу из тела, не получится передать его Богам на небе. Его примут к себе подводные Боги. Смекаешь? По коже бегут холодные мурашки: я даже представлять этого не хочу — не хочу знать, что Юнги ждет такая участь, но… Я начинаю верить своему чутью. Оно говорит мне, что нужно отплывать. Говорит, что нужно плыть домой. В мою Сенестию. К другим моим царевичам.
