Венец шести царевичей

Это необходимо.       Мне дают небольшой необработанный брусок, я принимаю его, и до сих пор не могу осознать происходящее.       Спина царевича Юнги исполосана старыми шрамами, а новые раны не затянутся в море — влажность будет препятствовать этому.       «Это необходимо» — повторяю я себе и раскрываю рот царевича, буквально раздвигая его челюсть и помещая брусок между зубов.       Ему становится хуже, но его будущее под пеленой тумана: я не вижу ничего, я будто сам блуждаю в этой дымке, иду на ощупь. К чему приведет то или иное мое решение? Рассеет ли оно туман или следующий шаг окажется шагом в пропасть?       Царевич находится в беспамятстве, он горит, как горю и я, но по другой причине — это страх и волнение щекочут меня, когда я гляжу на раскаленное железо, которое подносят к его коже.       Это необходимо, это необходимо…       Возможно, в этот момент царевич Юнги даже приходит в себя — он мычит, кусая брусок, извивается, пока металл жалит его кожу, а я пытаюсь удержать его: раны необходимо прижечь, чтобы болезнь не проникла внутрь тела.       Повязка на его лице с компрессом из kissos почти сползает, и я вижу на его лице безобразную расплывшуюся рану, рассекающую бровь и укладывающуюся на его щеку, чудом не задевая правый глаз.       Он сжимает мою руку, продолжая громко мычать и кричать, когда металл прикладывают в другое место: мое сердце кричит вместе с ним.       Армине не может на это смотреть, не может это выдерживать — она ожидает на палубе и как бы сильно я не хотел переждать этот момент вместе с ней снаружи, я не могу поступить по-другому. Я должен быть здесь — должен быть рядом с царевичем Юнги в такой момент.       Я пытаюсь не дышать, но запах горящей плоти все равно проникает в ноздри и воротит все внутри, но Юнги сейчас хуже, конечно, хуже… из-за меня. Это все из-за меня. Я обхватываю двумя руками его кисть, будто придавая ему сил, но он в бреду, он горит, мысли его путаются.       Он отключается, когда прижигают последнюю рану.       Когда моряки, решившие помочь по доброй воле, выходят из трюма, и мы остаемся лишь вдвоем, мысли щелкают по мне, как ребятня обычно щелкает от скуки камнями по водной глади. Я возвращаюсь домой свободным человеком, но так я решил для себя сам… что скажут остальные царевичи? Вдруг решение царевича Юнги не поддержат прочие?       — Ты видишь, как я умру? — слабый голос Юнги вдруг пугает меня — я думал, что он без сознания…       …Но ослабленный царевич лежит на животе, не раскрывая глаз — его рука в моей руке. Мне хочется разжать свои пальцы и отдалиться, но… я чувствую, что Юнги сейчас это необходимо: осознание того, что я рядом с ним. Мое прикосновение. Прикосновение, которое не причиняет боли.       — Нет, царевич, — отвечаю честно, — в тебе я ничего не вижу. В тебе туман. Я пытаюсь приглядеться, но как ни силюсь, не вижу, — размышляю я тихим голосом: мне думается, это должно его успокоить, — царевича Чонгука я ясно увидел в первый же день — его судьба вышита золотом подвигов. О нем будут петь песни, — улыбаюсь, — я уже услышал предсказание для Тэхёна, но… будет еще одно, — я прислушиваюсь к себе и будто читаю записанные кем-то слова, — и то изменит его жизнь.       — Что еще… ты видишь?       — Теперь многое. Гораздо больше того, что было раньше — раньше я был слепым, — я выдыхаю, — что-то должно произойти во дворце. Я вижу Намджуна и темную фигуру рядом с ним. Я вижу Чимина, гуляющего у пропасти. Сокджина, сжимающего окровавленную рукоять… тебя я не вижу, царевич Юнги.       — Может быть… это… потому что…?       Он не задает вопроса, но я понимаю, о чем он.       Мне тоже неловко об этом думать, мне неловко обсуждать это с ним — я познал каждого царевича, с каждым я был близок; я знаю вкус поцелуя каждого из них, я был одарен их объятиями и ласками. Но не Юнги… возможно, причина, действительно, в этом.       Если так, то у Богов нет никакой милости ко мне! Эти мысли почти смешат меня, но в этом смехе есть горечь.       — Я так мало всего знаю, царевич Юнги, — я пытаюсь перевести все в шутку, — мне стоит проводить больше времени с царевичем Намджуном за чтением книг… Но одно я знаю точно: будущее не ухватить за хвост, не посадить в клетку; будущее, как вода — оно течет, меняется, переливается на солнце. Подует ветер — царевич Сокджин в моих видениях и не возьмется за меч; солнце выйдет из облаков и покажет лицо тени рядом с Намджуном… я лишь просто… смотрю. Учусь смотреть еще лучше. И надеюсь, что когда-нибудь увижу тебя.       — Есть одна вещь, которой ты не знаешь, Хосок, — проговаривает он.       — О чем ты, царевич?       — Есть одна вещь о тебе и о нас, о царевичах, о которой ты не знаешь, — продолжает он, — Царевич Яконт знал о ней с самого начала. Знала твоя мать. Знаем мы…       — Но не я…?       — Но не ты.       — Почему же? Когда же я узнаю?       — Если так суждено, ты сам поймешь. Если Боги распорядятся, ты и не поймешь, — выдыхает, — зря я это сказал. Обременяю тебя лишними мыслями.       — Мне к этому не привыкать — к лишним мыслям, — я улыбаюсь, но улыбка быстро сползает с моего лица: теперь я знаю, что в моей судьбе и в моем предназначении есть какое-то черное пятно, на которое не льется свет — я не вижу… я не вижу того, что знают все прочие. Но почему я не могу знать?       Часть предназначения? Пусть так.       Я вода — я продолжаю течь.       Я только смотрю.       Какое-то время мы молчим и когда я слышу топот на палубе и вспоминаю, что это только начало плавания: корабль не пойдет напрямую в Брадос — он торговый, поэтому впереди долгие недели скитаний в море, многочисленные пристани и далекие города, о которых я и не знал. Было бы в радость изучить мир таким образом, но не тогда, когда за мной следуют ослабленный царевич и девушка, притворяющаяся парнем.       Сейчас… сейчас я чувствую, что ответственен за них. Я всегда избегал этого, всегда старался не брать на себя то, что мне не известно, или то, что может нести последствия, но… это чувство не пугает меня. Оно наоборот делает сильнее — мне хочется стать сильнее ради них.       — Тебе больно, царевич? — тихо спрашиваю, выдыхая — взгляд мой снова падает на израненную спину, и внутри меня появляется скол.       — То неважно, — отвечает угрюмо, — отец воспитывал меня в боли как раз для этого.       — Никто не должен испытывать такую боль. Тебе нужно отдыхать. Спать, — я встаю, выпуская его пальцы из рук, аккуратно кладя его кисть рядом с его головой, — но, пожалуй, не в крови… Позволь мне омыть тебя.       — Я… я… я могу сам.       — Царевич.       — Я смогу сам это сделать.       — Не сможешь. Врачеватели верно говорят, что здоровье и чистота всегда рядом друг с другом. Нужно смыть кровь и грязь. Поменять компресс на глазу. Царевич… позволь себе немного побыть слабым рядом со мной. Хотя бы здесь. На несколько мгновений. Когда окрепнешь, снова можешь начать душить меня и хватать за одежду.       Он усмехается, прикусывает губу…       …И позволяет мне приблизиться.       Я почти не касаюсь его руками, только тканью. Я аккуратно смываю с него пот, кровь и грязь. Прикладываю к ожогам травы, которые подготовила Армине — царевич облегченно выдыхает, когда ощущает холодок на спине. Я меняю повязку на лице, вглядываясь в его глаза.       В них тихо, как в гавани в безветренное утро.       — Останется шрам, — констатирую я.       — Ничего. Я и так весь в шрамах. Не заметил?       Под его одеждами их действительно много — я пока не могу знать от чего они, но все они старые: белые бугорки полосок, следы прошлой боли, доказательства того, что с ним многое прежде происходило…       Но я не спрашиваю его о них…       …Я вдруг чувствую, что скоро сам все пойму.       Туман рассеивается.