Венец шести царевичей

Звезды плывут перед нами, сверкают, светятся: то будто брызги миллионов капель на черном холсте неизвестного творца, хотя, возможно, Тирос, наш верховный Бог приложил к этому руку.       О чем звезды шепчутся, о чем переговариваются, глядя на нас сверху вниз? Порой мне кажется, они уже все знают, порой мне кажется, что они видят наш мир уже полностью законченным — в том смысле, что перед ними вся наша история, и мы пред ними обнажены, как младенцы. Оттуда видно наше начало и наш конец, а они просто выбирают излюбленные места и пересматривают уже произошедшее…       Иногда в моей голове действительно странные мысли, и я не знаю, чьи они: Богов с небес или же мои собственные… если второе, то Богам же хуже — они выбрали на роль пророка сумасшедшего!       — Красивые, — тихо замечает Армине, не позволяя своему девичьему голосу стать слишком звонким; мы лежим с ней на палубе, подложив под затылок руки, больше молчим, чем говорим, хотя разговоры с ней радуют меня — она не роняет лишних слов, потому что боится, что все поймут, кто она.       — Там, откуда я, — продолжает она, — другие Боги. Не такие, как в Сенестии или Демантии. Но мой Бог оттуда — она поднимает палец вверх, указывая на небо, — где-то среди звезд его приют. Он не с великих гор, как у вас в Сенестии, и он не выкован из камня, как в Демантии. Наш Бог наверху, на звездах.       — Как его имя?       — Метида, — улыбается.       — Метида, — проговариваю по слогам, — впервые слышу.       — Иногда я думаю, — выдыхает девушка, — если мы все их дети — дети Богов, то почему они так несправедливы к нам? Почему обрекают на такую боль? Почему делают людей злыми, почему допускают существование войн?       — У меня нет ответа на этот вопрос, Армине, — я поворачиваю к ней голову и замечаю, как она глядит на меня — в глазах как будто еще одни звездочки, — может быть, потому что они хотят нас так воспитать? Может быть, потому что они даровали нам волю и свободу выбора, чтобы сделать счастливыми?       — Счастливыми?       — Когда ты была наложницей Амерлана, жила в богатстве и в достатке, когда твоей жизни ничего не угрожало и ты каждый день просыпалась в постели и вкусно кушала — была ли ты счастлива?       — Я была рабыней. Нет.       — Теперь ты свободна. Каждую минуту есть риск, что тебя обнаружат. Или капитан решит, что мы ему в тягость, и кинет за борт. Еда тут плохая — ты сама знаешь. Спим в гамаках под храп остальных моряков. Ты счастлива?       — Я… я свободна. Почти да. Почти счастлива.       — Возможно, смысл в этом, — я пожимаю плечами, — возможно, поэтому они сделали нас разными — чтобы в этих отличиях найти то, что делает нас людьми. Найти то, почему Боги поверили в нас. Доверили нам свободу от их оков. Может быть, это не несправедливость и жестокость к нам — быть может, это наш дар, который мы еще не научились беречь.       Армине замолкает, глядит перед собой: мне становится интересно, о чем она думает. О чем она молчит. Мне бы хотелось знать, какая вселенная внутри нее.       — Почему ты почти счастлива? — тихо шепчу.       — Хосок, — лицо ее растягивается в улыбке, но даже так мне видно, что она готова расплакаться, — я хочу ребенка.       Это даже немного удивляет меня: дети… никогда о них не задумывался. Не думал о продолжении рода, не думал о том, что когда-либо смогу стать отцом… Такие мысли даже пугают.       — Разве это повод для грусти? — я чуть приподнимаюсь, гляжу на нее — ее красивое лицо бледнеет, она избегает моего взгляда, — насколько я слышал, родительство не так печально, — пытаюсь я рассмешить подругу, и она, действительно смеется.       — Хосок, — выдыхает, — кто захочет себе в жены… меня?       — Да кто угодно? — хмурюсь.       — Я бывшая наложница… я… грязная, использованная, — отводит лицо в другую сторону, — у меня было много мужчин и до Амерлана. Я бывшая рабыня. Как я могу считаться порядочной женщиной? Какой мужчина захочет взять меня с собой?       — Армине, такой найдется, — вглядываюсь я в нее, — и дети у вас будут…! Но это не пророчество, — я улыбаюсь, — это не Боги только что прошептали мне это — я просто знаю. Такой найдется, — повторяю я.       — Я думала уже нашелся.       — Что с ним стало?       — Остался в Демантии.

***

      Шаркающие шаги нас перебивают — мы одновременно оглядываемся назад.       Я подскакиваю почти сразу же, приближаюсь к нему — у царевича Юнги сине-зеленое вялое лицо, опущены плечи; он тяжело дышит, быстро опирается о борт корабля; я подхватываю его под локоть, чувствую, что он горит.       Он давно не стоял на ногах, но мне казалось, что ему становится лучше… Теперь мне так не кажется.       — Море… я люблю море, — он почти не замечает нас, хватаясь пальцами за борт — взгляд его устремляется вниз, к морской темноте, где слышно бьющиеся волны о борт корабля, — мы почти дома…?       — Что…? — я продолжаю поддерживать его, когда обеспокоенная Армине появляется рядом с ним с другой стороны, — нет, нет… путь неблизкий.       — У него лихорадка, Хосок… — Армине быстро щупает его лоб, — может быть… все-таки яда было много… или зараза в крови.       Царевича тошнит за борт, и я придерживаю его за плечо: еще никогда я не видел Юнги таким беспомощным… Осунувшийся, побледневший… Я делаю перевязки ему каждый день и каждый день омываю, но…       Корабль — не место для таких раненых, как он.       Возможно, я принял неверное решение, ступив на борт корабля.       Возможно, нужно было вылечить его в Демантии — мы бы что-нибудь придумали, мы бы как-нибудь скрылись.       — Если он останется на корабле, он… — я не хочу проговаривать это слово вслух, но подруга догадывается:       — Тебе… тебе сказали это Боги? Он… — она тоже не проговаривает слово «умрет».       Даже в мыслях это слово звучит слишком громко и слишком страшно.       — Да, — отвечаю твердо, не замечаю, как крепко держу его, как убираю его отросшие волосы ему за ухо, — или мы сойдем на берег, или до Сенестии он не доберется.

***

      — Остров Оводос, — я указываю пальцем в карту на столе в каюте капитана Фархида — он не особо желает меня слушать, и я его понимаю: я все еще не знаю, на каких условиях мы находимся на этом корабле, какую сумму заплатил за нас царевич Юнги, что мы вправе требовать, а где должны молчать, но иначе я не могу: если буду медлить, то Юнги умрет.       Этого я не допущу.       — Следуя к Метеону тут, — я снова указываю пальцем на портовый город небольшой страны восточного побережья Синего моря, — вы обходите небольшой остров Оводос с востока. Далее корабль следует к берегам Брадоса, — показываю на западный берег моря, — снова огибая Оводос. Путь к Метеону и обратно занимает две недели, а потом еще одна неделя до Бравадоса. Месяц в целом. За это время мой спутник погибнет на этом корабле, — я говорю твердо и четко, но капитан делает вид, что ему все равно, — высадите нас на Оводосе и заберите на обратном пути. За две недели мы постараемся поставить его на ноги.       — С чего бы я это делал? — Фархид не глядит на меня, и я чувствую что-то неладное… он меня остерегается? — Оводос не приветствует торговые корабли, мы и близко не подплывем к их гавани. Давать вам шлюпку, но догребете ли вы? А что если она нам понадобится во время пути? Терять столько времени из-за каких-то странников… Вы и так на корабле, потому что я слишком добр.       — Пемфей погибнет, если мы останемся на корабле, — я подхожу ближе, — вы, возможно, не поняли. Это не просьба.       Я удивляюсь тому, как звучит мой голос. Мне нравится.       — Приказ, значит? — ухмыляется, — кто ты такой, чтобы диктовать мне условия? Одно мое слово, и мои парни раздерут твою девку на куски.       — Одно мое слово, и твой корабль пойдет ко дну, — конечно, я блефую, но ничего другого мне не остается — я наблюдаю за его изменяющимся взглядом и выражением лица: он прислушивается ко мне, — ты, действительно, не знаешь, с кем связался. Тебе не следует вставать у меня на пути. Уж поверь, когда мы втроем доберемся до берегов Сенестии в целости и сохранности, мы одарим тебя таким золотом, что и не снилось, но пока что тебе стоит поверить моим словам.       — Слова нисколько не стоят! Слова — это даже не грош! — ударяет он кулаком по столу, — и пока я здесь капитан!       — Поэтому ты примешь правильное и мудрое решение, капитан Фархид. У тебя на борту умирает человек — разве нет у тебя сердца, чтобы спасти чью-то жизнь? И мои слова стоят. Они много стоят. Даже не представляешь, сколько. Мои слова о том, что у тебя, например, три семьи, — слова начинают выпадать из меня потоком, и я не понимаю, откуда они берутся: я только знаю, что должен сделать все, чтобы спасти царевича; раньше такие слова ко мне приходили будто из другого места, откуда-то сверху, — слова о том, что бутылка с вином в один день чуть тебя не прикончила, но ты бросил пить. Слова о том, что ты чертовски боишься умереть в одиночестве. Но не переживай, я знаю, как ты умрешь, — я улыбаюсь, когда вижу его бледное лицо, — так что мое слово может уложить твой корабль на дно морское. Если ты еще не понял, то кое-что мне рассказывают Боги. Кое-что я у них прошу. Так что, мы договорились? И один из ваших моряков доставит нас на берег Оводоса.       …Оводос.       Остров, где нам не к кому пойти и не к кому обратиться: есть ли там союзники? Если там друзья Сенестии? У меня совсем нет знакомых — да и откуда?       Но даже так лучше — уж пусть мы две недели будем жить под открытым небом и питаться пойманной рыбой и фруктами с веток, чем потеряем царевича Юнги.       Чем я потеряю царевича Юнги…