Венец шести царевичей

Это рискованно, но я принимаю это решение.              Я понимаю, что ситуация может усугубиться, но мы уже едва ли не на краю: царевича лихорадит, когда нас высаживают на берегу Оводоса, мысли его путаются, как нити в клубке — он то хватается за мою руку, то безвольно разжимает пальцы, слабея на глазах.       В библиотеке царевича Яконта я провел много времени — всю свою юность. Книги заменили мне друзей, они рассказали мне многое о мире. Я и не думал, что эти знания когда-нибудь пригодятся…таким образом — когда-то давно я уже читал о царевиче Оводоса.       Стоит такой зной, что легче снять с себя кожу; внутри все закручивается в узелки от запахов: я узнаю нотки душистого жасмина, смешанного с жимолостью и горьким апельсином, но тут еще и тимьян, розмарин, ромашки, лаванда… остров цветет, но мне некогда упиваться его красотами; запахи буквально утаскивают меня в мои родные места, но я стараюсь твердо стоять на ногах, хоть меня и потряхивает.       Я… я иду на риск.       В белоснежном дворце царевича Лефия я — никто. Странствующий путник, в безумные речи которого вдруг поверили; я тот, которого можно выбросить из острова; тот, которого можно продать Амерлану, если он все еще нас разыскивает.       Лефий уже немолод, седина прошлась по его кудрявым волосам; кожа на лице режется сеткой морщин; в глазах — медовые соты, усталость, слабое мерцание. Я читал об этом царевиче в библиотеке Яконта — Лефий когда-то был славным воином и отличным героем. Но кто он сейчас? Царь небольшого острова, в руки которого я сознательно вкладываю сразу три судьбы.       — Так значит, царю Сенестии нужна моя помощь… — размышляет он, распрямляясь на троне, — но не кажется ли пророку, что он слишком многое просит у меня? — я чуть отвожу лицо в сторону: с какой же скоростью начинает идти молва обо мне… не знаю, нравится ли мне это, но я уже почти привыкаю к тому, что я — не просто Хосок; Я — пророк Хосок, свободный человек, — на носу война с Демантией, узнай великий Амерлан, что я укрывал вас… Оводос падет лишь только от его взгляда на наш остров.       — Потому мы здесь инкогнито, царевич, — я опускаю голову, — на корабле, который доставил нас сюда, не знали наших имен. Не знали, кто мы такие. Нас будет трудно отыскать среди бескрайнего Синего моря, и я уверен, что Амерлан не разыщет.       — Я уверен, он даже не стал тратить свои силы, чтобы пустить за вами погоню, — царевич улыбается, — но он славно отомстит тем, кто помогал беглецам. Уж тебе ли не видеть его мыслей?       — Я туда не заглядываю, — отвечаю почти холодно, — возможно, зря. Мысли мои больше занимают думы о том, что великий царь Лефий не будет жить в страхе от даже тени Амерлана или его имени.       Царевич поднимается с трона, спускается ко мне; мне невыносимо жарко, я весь мокрый; мысли мои сразу везде — перед царевичем Лефием и рядом с Армине и Юнги; мысли мои в Сенестии и одновременно в Демантии. Солнце в зените — от яркого голубого неба над головой и от белоснежных стен я почти ничего вокруг себя не вижу, но Лефий даже не замечает пекла.       Он намного ниже меня, что даже удивляет. Знаменитый муж останавливается предо мной, глядит в глаза; в зрачках его истории молодости и громкие битвы, но их неизменно покрывают старые веки.       — Я уже не тот славный герой, коим был когда-то, — мужчина кладет костлявую руку мне на плечо, — иногда лучше умереть молодым и прославленным, чем старым и забытым. Видят Боги, я не боюсь Амерлана, но за мной мой остров. Могу ли я его обрекать на немилость завоевателя?       Я молчу: мы оба знаем, что наши судьбы сейчас в его руках. Как он разыграет кости?       — Решать тебе, царевич, — я не гляжу на него, держу спину прямо — мне не хочется, чтобы он видел то, как сильно я в нем нуждаюсь, мне не хочется умолять его, но одновременно с этим я уговариваю себя не встать пред ним на колени: я — сама крайность, — принятие решений — есть дар, и ты волен решать так, как тебе угодно. Я понимаю. Мы заявились на твой остров без приглашения. Я заявился к тебе во дворец и обрекаю на опасность… Но… царевич Лефий, — наконец, смотрю на него, — неужели ты выберешь бояться Амерлана? Неужели ты выберешь учтивость перед тем, кто никого не уважает? Неужели ты предпочтешь отдать себя в руки Амерлану, нежели храбро отстаивать свою свободу вместе с Сенестией?       Он выдерживает долгий взгляд, а потом вдруг беззвучно хохочет, хлопая меня по спине:       — Мы с царевичем Яконтом через многое прошли, но к концу жизни он начал нести такие небылицы, что я поверил, что он свихнулся… — поджимает губы, — однажды он сказал мне, что ты ко мне явишься. Он сказал мне это тогда, когда я гостил в вашем дворце, но ты меня вряд ли помнишь, — прищуривается, и я качаю головой: я искренне верил до этой минуты, что это — наша первая встреча, — я тогда ему ответил, что он совсем сошел с ума… но он был прав. Он сказал мне: «Новорожденный пророк явится к тебе — не смей отказать». Мне просто нужно было убедиться, что ко мне пришел тот, кого я ждал, а не тот, кого я увидел тогда во дворце — то был невольник. Сейчас ко мне пришел тот, в ком Сенестия нуждается.       Это была проверка.       Я ее прошел.

***

      Царевич Юнги проспал три дня к ряду, но местные врачеватели говорят, что это хороший знак. Лихорадка сошла на нет — его отпоили лечебными травами и заново обработали раны.       Я часто смотрю на то, как он спит, пытаюсь вглядеться — там вновь туман.

***

      Солнце накрывает мою кожу теплом, а закатные лучи прикрывают веки — я и сам не замечаю, как начинаю дремать, оперевшись о толстый ствол раскинувшейся ивы; листва щебечет на ухо точно мамина колыбельная — не думаю, что она когда-то пела мне, но звук забирает меня в детство, и я проваливаюсь в легкое сновидение — картинки неясные, размытые, но теплые.       Как будто впереди только свет, будто мы миновали все самое темное…       Руки ослабевают, книга из моих пальцев выпадает, а я просыпаюсь.       В тот самый момент, когда вижу его — царевича Юнги.       На ногах. В сознании.       Все еще бледный, но…теперь я знаю: опасность ему не грозит.       Я порываюсь встать, но он выставляет руку перед собой, приближается.       Садится рядом со мной, отчего я неловко потягиваюсь, выпрямляюсь.       Солнце светит на нас сквозь раскинувшуюся листву, и тени играют на белом лице царевича — повязку с лица сняли, и я вижу грубый рубец на его щеке — к этому нужно привыкнуть.       — Царевич…       — Я в порядке, — прерывает он меня, — я…я теперь в себе. Полностью, — он глядит на меня вполоборота, — но я… многое не помню… как мы здесь оказались? Оводос… разве мы не должны быть сейчас на пути к Метеону?       — Если бы мы остались на корабле, то путешествие завершили бы только двое из нас троих, — я неловко гляжу на книгу, перелистывая ветхие страницы.       — Врачеватели сказали мне, что если бы еще пару дней… Яд… Стрела… — вспоминая, он касается плеча, — ты спас меня тогда, Хосок. И после. И… — прикусывает губу, — спасибо.       — А ты нашел меня, царевич. Не оставил Амерлану… остается надеяться, что это не потому что кто-то тронул твою вещь, и ты решил показать, кто тут хозяин.       — Хосок, — голос холодный и мне вдруг неловко, что я сказал это, — конечно, нет. Не поэтому.       — Прости, — тут же вставляю я, — не знаю, почему это сказал.       — Еще не привык к свободе?       — К свободе не нужно привыкать. Не привык, что ко мне относятся, как к свободному…       Мы замолкаем — слова не могут появиться между нами: я хочу много спросить у царевича, но не знаю, как, не знаю, подходящее ли сейчас время.       Я пытаюсь расслабленно прилечь на ствол дерева, но, наверное, выгляжу неловко, жду подвоха — если передо мной снова тот самый царевич Юнги, которого я знаю, то стоит ждать чего угодно. Может быть, он вновь разозлится, что я сделал что-то не так? Скажет мне что-нибудь, укажет на мою ошибку? А я ведь, наверняка, ошибался, я, наверняка, во многом виноват — виноват в том, что он почти погиб, виноват, что теперь на его щеке шрам, виноват, что поставил Оводос в неудобное положение…       Но он этого не говорит.       Говорит то, что я не ожидаю услышать.       Он говорит о том, что… чувствовал. И чувствует.       — Как в тумане… — начинает размышлять он, и я соглашаюсь — именно это я и чувствовал: туман, — все размазано. Стрела в плече, потом мы несемся на лошади. Уже не помню, как мы оказались на корабле, но помню… когда…       Прижигали раны? Такое вряд ли можно забыть.       — Я… я сказал тебе… что-нибудь? — царевич опускает взгляд, и я приглядываюсь к нему… он смущен, ему неловко…? Что с ним…? — болтал… всякие глупости? Потому что мне кажется, что я говорил без умолку в бреду.       — Я не услышал ни одного секрета, не беспокойся, царевич, — улыбаюсь, — если речь о… моем предназначении. Ты не выдал тайны.       — Это хорошо, — перехватывает собственные пальцы, — все казалось нереальным. Я спал наяву и… не знал, что говорю, что делаю… только одно было явным… и… — голос его сбивается, и он смотрит мне в глаза, — тем, что возвращало обратно.       Я замечаю это… слишком поздно. Или вовремя? Я замечаю это тогда, когда я и должен был это заметить.       Мои пальцы на земле, я чувствую подушечками зеленые травинки, а потом… я чувствую чужое тепло, чужое прикосновение.       Я чувствую самые кончики его пальцев — он делает это намеренно, но неявно; он жаждет этого, но не позволяет себе большего; я застываю, рука моя немеет — мне хочется перехватить его пальцы, но я попросту не могу шевелиться, цепенею…       Юнги не смотрит на меня, он смотрит под ноги, потом прикрывает глаза.       — Это твои прикосновения, Хосок, — отвечает он быстро, затем отдаляясь.       Он уходит не оборачиваясь.