Венец шести царевичей

Я слабо чувствую прикосновение, которое пытается вытянуть меня из сновидения, но сон еще не хочет выпускать меня из своих объятий; я ощущаю чужое тепло сквозь завесу витающего сознания, неосознанно тянусь к нему — в этом прикосновении столько тепла, столько трепета…       Когда я раскрываю глаза, то вижу приоткрытые ставни балкона и подрагивающие от ветра занавески; Луна светит ярко, но прячется где-то выше над небом — ее бледный след падает на пол и едва-едва задевает мою подушку. Мой сон меня покидает, чужая рука прижимается.       Я кладу свою руку сверху. Сглатываю.       — Армине, — голос мой тих и спокоен — я не задаюсь вопросом, потому что знал, что этот момент когда-нибудь наступит.       — Хосок… — она тиха и нежна, она притягивается к моей спине и обнимает меня. Я чувствую ее тепло, я чувствую ее грудь, я даже… я даже почти слышу, как громко бьется ее сердце.       Я перехватываю ее руку, садясь на кровати, сажусь к ней лицом.       Девушка бледна. В глазах худшее, что можно было увидеть — в глазах надежда.       — Прогонишь меня? — она склоняет голову, и бровки ее сдвигаются к переносице.       — Нет.       — Лучше бы прогнал! — бросает она, — лучше бы ты… лучше бы ты…!       — Что?       — Лучше бы ты… не относился ко мне так, — выдыхает, — как к равной себе. Как к человеку… лучше бы ты…       — Цветы надежды растут в колючих кустах с шипами, — я поджимаю губы, и смотрю на нее, дрожащую… — прости, если ты поранилась, пытаясь сорвать бутон.       — Не смей просить прощения за то, что спас меня, — ее руки оказываются на моем лице, и она привстает на коленях, всматриваясь в мои глаза, — хотя бы раз…       Интересно, что она во мне видит? Что она видит в моих глазах? Глаза мне достались от матери и, наверное, думается мне, в них должно быть что-то… особенное? Армине глядит долго. Не выдерживает.       Девушка опускает свои губы на мои, не дышит, застывает, прижимая пальцы к моему лицу — я не шевелюсь тоже… Возможно, я бы хотел, чтобы все сложилось иначе. Возможно, я бы хотел, чтобы мое сердце сцепилось с ее сердцем, возможно, я бы хотел, чтобы наши тела соединились, стали едиными, но… я ничего не чувствую.       Быть может, лишь немного жалости к ней.       Жалость — ужасное чувство, я хочу бросить его в ледяную воду и хорошенько выстирать, камнями выбить из полотна чувств к Армине это жуткое пятно, но не могу — оно сосет под ложечкой, оно ненужным балластом привязывается к сердцу и невольно тащит вниз.       …Она все поняла.       Я тоже кое-что понял.       — Твое сердце не бьется в сторону женщин…? — глаза ее прикрыты, когда она отдаляется, она все еще держит меня за щеки, и я кладу свои ладони поверх:       — Я никогда не смогу предугадать, для кого оно начнет биться… по-особенному, — я выдыхаю, — Армине, в этом нет твоей вины.       — Я знаю, знаю… как прикажешь чувствам? — она вырывает свои руки из моих пальцев.       — Я люблю тебя, — говорю я честно, — как подругу, как сестру, но… но не как возлюбленную.       Девушка отдаляется — не лицо, а белая простыня, с которой сошли все чувства и эмоции…       — Я ведь знала, что так и будет, — Армине проводит по своим коротким волосам, — всегда это знала. И была готова к этому. Я ведь вижу тебя тоже не так уж и плохо, Хосок, — она слабо улыбается, — ты ведь — вода… Иногда в тебя так легко смотреть. Все видно. Иногда как буря, которая поднимает ил и песок. Но иногда… со стороны обычно виднее. Я смотрю, как в прозрачную воду в ясный день.       — И что ты можешь сказать мне, пророку? — я смеюсь, опираюсь о свою руку.       — Мои скромные наблюдения не стоят твоего времени, пророк, — хохочет, прячет взгляд, поднимаясь с кровати, — да и к чему же говорить раньше времени?       Девушка отходит к дверям, и я провожаю ее взглядом, думаю о том, как изменилась бы моя жизнь, полюби я ее, как мужчина любит женщину. Смог бы я ее защитить, смог бы дать ей оплот и свою любовь? Смог бы я подарить вместе с ней жизнь нашему ребенку? Думаю, жизнь была бы проще — я бы шел той же дорогой, что и все мужи, но… это не моя дорога: для кого-то ровная, но для меня в ней нет ничего понятного. Для меня это тропы, покрытые мглой, в которой не разобрать пути даже с зажженным факелом.       — Армине… — напоследок я ее окликаю, и она оборачивается: взгляд теперь ее иной — я убил ее надежду только что и теперь наблюдаю ее смерть в глазах, — надеюсь, ты не будешь жалеть, что пришла ко мне?       — Нет, не буду, — улыбается робко, — наверное, давно нужно было это сделать, — она делает паузу, — если не царевич Юнги…       Между нами тишина и мой безмолвный вопрос.       Она, улыбаясь, отвечает:       — Он попросил меня прийти к тебе сегодня, — она открывает двери, — наверное, хотел, чтобы кто-нибудь… чтобы кто-нибудь сделал что-то приятное тебе… вместо него.       Она захлопывает дверь — меня рассекает острой молнией и ударяет громом.

***

      Сна я не вижу — меня воспаляют ее слова.       И так душная ночь на Оводосе становится невыносимо жаркой.       Хотел бы я знать, что именно меня захлестнуло, хотел бы я знать, что вдруг разбудило во мне невыносимо горючую тягу раскопать весь смысл слов Армине, стряхнуть с них пыль слов и докопаться до древних ископаемых, до скелета, до костей потаенного смысла.       На мою липкую кожу прилипает чабрец, жасмин и цветущий горький апельсин, в который намешали соленого воздуха с моря, когда я выхожу на балкон. Море ласково шумит чуть вдали, и я вижу над своей головой круглую луну — дождем ее лучи падают мне на макушку, капают с моих волнистых волос, стекают по моему лицу, струятся по груди в слегка мокрой от пота тунике.       Я хватаюсь за перила бордюра, вглядываясь в темноту перед собой, прислушиваясь к звукам…       Я слышу громкое сердце, когда он выходит из тени зарослей кустов и высоких пальм — его глаза на мне, его взгляд во мне, но сам он далек… что царевич Юнги делал там в такой час под окнами моей спальни? Это было еще одно испытание, еще одна проверка?       Я не хочу об этом думать. Я не хочу об этом думать, но думаю только о том, что царевич был там с единственной целью — услышать наши с Армине звуки и… разочароваться во мне, увериться в моей ветренности, в моей похотливости… мне и самому становится противно.       Он смотрит на меня — я на него не смотрю, я бросаю на него свой колючий взгляд, требую ответов.       Царевич опускает подбородок, уходит, не глядя.       Это невыносимо. Это невыносимо.       Невыносимо чувствовать, когда сердце бьется так… быстро.       Я стою на балконе еще какое-то время, но потом бросаюсь обратно в свои покои, вскидывая руками. Почему я так быстро и так часто дышу? Почему я прислушиваюсь к шагам снаружи…? Почему мне так сложно сделать новый глоток воздуха, когда я понимаю, что… он идет сюда.       Царевич Юнги не стучится — он врывается внутрь, хлопает дверью.       Два шага, и он уже рядом со мной.       Еще один шаг, и он хватает меня за тунику.       Третий шаг — я прижат к стене.       Я чувствую его тело, я чувствую его прикосновения, я чувствую его долгий пронзительный взгляд — он будто хочет проколоть меня иглой, он будто хочет… нет. Я не знаю, чего он хочет — царевич Юнги для меня туман.       И я понимаю, что я хочу в нем утонуть.       Он притягивается, я тянусь — мы делаем это одновременно.       Мы встречаемся губами, и меня обжигает: внутри разгорается костер, от которого плавятся губы и от которого сходит кожа. Царевич так голоден, он так голоден… он впивается в меня, и я слышу, как тяжело он дышит, как его руки переползают на мою горячую шею, но в этот раз не сжимают ее, чтобы задушить меня, в этот раз… Юнги ласкает ее. Аккуратно обхватывает пальцами, поднимаясь ими потом до подбородка, прижимаясь подушечками пальцев, проводя ими по коже…       Он так умеет…?       Он умеет быть… таким?       Я тянусь выше, выше, выше, я следую за его поцелуем, за его языком, я отдаю себя в его руки…       Он отдаляется от меня резко, не давая насладиться, не давая вкусить поцелуй в полной мере.       Вжимаясь в меня пальцами, он щурится, отводит взгляд:       — Нет… — холодно произносит он, отпуская меня, делая несколько шагов назад, — нет.       Царевич быстро дышит, отворачиваясь. Я не могу посмотреть в его лицо, я не могу понять его, я не могу увидеть, что внутри него. Чувствую только, что внутри меня такой пожар, что не затушить даже самому сильному ливню: сухие ветки во мне лопаются от жары, от горячности, и я изнемогаю.       Я чувствую, что моя рука горит, когда я кладу руку на плечо царевича… я разворачиваю его к себе, он не сопротивляется.       Теперь поцелуй ему отдаю уже я, уже я дотрагиваюсь до него пальцами так, что он не в силах сопротивляться, уже я веду его за собой, я вжимаюсь в него, я притягиваю его за волосы…       Только и слышно, что наши жаждущие вздохи, наши быстрые передышки, наши голодные прикосновения; покои горят вместе со мной, вместе со мной сгорает вся одежда — но так мне только кажется.       Царевич снова упирает руки мне в плечи, отдаляет меня от себя:       — Нет, — повторяет он, — нет…       Юнги сжимает пальцы на моих плечах, а я почти падаю на месте — так меня потрясывает, так меня закручивает…       — Не дай мне сделать это снова, — проговаривает, — не дай мне снова…       — Ты больше не мой хозяин, чтобы я выполнял твои приказы, — я смотрю на него без тени страха.       — Это не должно повториться, — он отпускает меня, уходит к дверям, — никогда.       — В чем причина? — я не понимаю.       Я правда не понимаю. Не вижу ни намерений, ни его будущего: это почти уничтожает — сколько бы я ни силился, я не могу его понять, разгадать… царевич Юнги для меня как хитрое сплетение звездочек, а я неграмотный звездочет, который не в состоянии различить созвездия.       — Забудь это, — хватается за ручку двери.       — Я не хочу, — признаюсь.       — Придется… Хосок. Не дай мне сделать этого снова, — он оборачивается, — ты можешь мне это обещать?       — Не могу, — голос мой дрожит, дрожу я — мне плохо, мне правда плохо, — тогда придется нарушить обещание.       — Тогда придется держаться от тебя подальше.       — Не сможешь.       — Пророчество?       — Предчувствие.       — Хосок.       «Хосок»       Я раньше не замечал, как мое имя звучит в его устах, как красиво оно звучит его голосом.       Я раньше не замечал, как он его произносит.       — Царевич.       Он уходит.       Когда двери за ним закрываются, когда я более не слышу его шагов в коридоре, я безвольно скатываюсь вниз по стене: я горю, я тону, мне плохо, мне радостно, мне грустно, мне…       Я трогаю свои губы и бесшумно произношу его имя.       «Юнги. Юнги»       Наверное, на моих губах оно тоже звучит иначе.       По-особенному.