Венец шести царевичей

Нам всем нужно несколько дней для того, чтобы заново привыкнуть к тому, что я вернулся. И вернулся не как их пленник.       Мы не поднимаем эту тему, но я вижу их взгляды…       …И холоднее всего мне от взгляда царевича Намджуна. В самом уголке его глаза сидит тайна, которая вот-вот треснет, и я ожидаю этого часа в предвкушении: теперь, когда мои способности улучшились, я и правда могу… предвидеть некоторые вещи и быть готовым к ним…       Но к некоторым вещам не подготовиться.       Их совет не выглядит советом вовсе, когда я захожу внутрь; Тэхён пьян — я вижу это по его взгляду; Чонгук рядом с ним по-детски смеется и толкает его в плечо, пока Сокджин отстраненно глядит в окно, и только Юнги и Намджун о чем-то пылко спорят.       Царевичи замолкают, когда видят меня, и я чувствую необходимость заговорить — свободно и гордо. Заговорить так, как они не привыкли.       — Все еще не знаете, развяжет ли Амерлан войну или нет? — гляжу я на царевичей у карты наших стран.       — Ты можешь видеть это? — Юнги опирается о стол, а Намджун, грозно выдыхая, отходит от него подальше.       — Нет, — отвечаю, подходя ближе, — ваше представление о моих видениях немного ошибочно… Сокджин был прав тогда, сказав, что я не могу контролировать свои же предсказания… — царевич у окна оборачивается и я вижу крохотную улыбку на его встревоженном лице — эту улыбку он дарит мне, и я ее принимаю, — … сказав это давно, когда я еще не был свободным…       — Свободным! — восклицает Тэхён, взмахивая руками, — я пропил момент того, когда мы даровали тебе свободу?       Он едва ли управляется со своим телом, покачиваясь — Чонгук поддерживает его за локоть с глупой улыбкой и извиняющимся взглядом.       — Тэхён… — шипит один из царевичей сквозь зубы, но я его прерываю:       — Вы правы, вы не даровали мне свободы, — произношу я, выставляя руку, — но не в вашей власти забирать ее у меня или отдавать. Я принадлежу Сенестии, а не вам.       — Мы и есть Сенестия! — тот почти бьет себя в грудь, и это становится моей последней каплей.       Я быстро настигаю царевича Тэхёна, чувствуя, как медленно, словно смола, капли злости падают внутри меня; я обхватываю его лицо и заставляю взглянуть в мои глаза:       — Ты хороший человек, царевич Тэхён, — начинаю медленно проговаривать я, — но ты идешь по плохому пути. По пути, который ты выбрал себе сам, думая, что ты в чем-то виновен, — проговариваю я громко, убеждаясь, что он внимает каждому моему слову, — но больше ты себя разрушать не будешь, Тэхён… — я чувствую, как он хватает меня за запястья, будто размышляя, схватить меня за них и отпрянуть или принять и прижать ближе, — если ты еще хоть раз притронешься к бутылке… — на мгновение мне самому становится страшно: то, как я звучу, как тиха комната, как все царевичи в трепете наблюдают за нами, — то царем тебе быть недолго. Как и жить на этом свете.       Тэхён все же отдаляется от меня, и я вижу, как он потерян; мои слова окатили его водой, и он бросает себя на стул, опадает на стол, размышляя:       — Ты говоришь так, будто знаешь все что есть и все что будет, — он не смотрит на меня, — но ты даже своей-то судьбы не знаешь, — он усмехается, — как нам на тебя полагаться, если ты сам не знаешь, откуда берешь свои предсказания и когда их ждать? Знал бы — не попал бы к Амерлану, — он обхватывает голову руками, — знал бы, понял, почему ты к нему попал. И как… — он с грустью усмехается, — правда, Намджун?..       Наверное, что-то подобное чувствовал царевич Юнги, когда в него попали отравленной стрелой.       Сначала меня оглушает, но потом я начинаю быстро соображать, поворачиваясь к царевичу, что застыл в углу комнаты, бледнея…       — Царевич… — медленно начинаю я, хмурясь, — о чем говорит Тэхён…?       — Он пьян, — только и говорит он, держа руки за спиной, — сам не знает, что несет.       — Я это понял чуть позже, — Тэхён горбится, глядя на Намджуна исподлобья, — через пару дней после того, как ты исчез. После того, как ты пошел за моими любимыми фруктами и не вернулся…       — Закрой свой пьяный рот, Тэхён! — Намджун краснеет, а я делаю шаг вперед, замечая, как Юнги рядом с ним сжимает кулаки.       — Ты ведь был на переговорах… — начинает понимать Юнги, — ты… ты…       Теперь это понятно.       После того, как мои способности подтвердились, Намджун отправился на переговоры с делегацией Амерлана. После них меня похитили. Меня ведь еще так поразила его осведомленность о делах внутри дворца…       Мы с Юнги понимаем все одновременно, только вот он быстрее оказывается у Намджуна: он набрасывается на царевича, прижимает его к стене, ударяя головой. Намджун — этот огромный муж — только хватается за запястья и почти не сопротивляется — возможно, я знаю, почему.       Потому что он хочет быть наказанным за его поступок. Потому что он хочет искупить то, что натворил. Потому что он знает, что виновен.       — Ты продал его Амерлану?! — Юнги ударяет его по лицу ладонью, снова цепляется за одежду, — ты хоть знаешь, что мы пережили, пытаясь вырваться из его рук, пытаясь добраться сюда?! А ты…! Я чуть не погиб, возвращая его обратно…!       Юнги готов убить его голыми руками — это я вижу. Еще я вижу, что каждая догадка, сказанная царевичем — правда. Иначе Намджун воспротивился бы…       — Я…я… — только и лепечет он.       Прочие царевичи подбегают ближе, я тоже оказываюсь рядом с ними — я пытаюсь остановить Юнги, пытаюсь оттолкнуть его от Намджуна, но злость застилает его глаза…       …Вспышка, я кое-что вижу. Не могу разобрать что, но Юнги будет свирепствовать, он не увидит чего-то важного, он будет по локоть в крови, он…       Я заслоняю спиной Намджуна и заставляю Юнги увидеть меня — он на мгновение прикрывает глаза, успокаиваясь, но еще не отпуская царевича за мной.       — Я только хотел… я только хотел защитить Сенестию! — оправдывается царевич, и я чувствую, как он слабеет, как подкашиваются его ноги, как он медленно опадает на пол, — я только хотел…я только хотел… спасти нас… спасти вас…!       Царевичи передо мной застывают, лица становятся серьезными, устремленными на царевича Намджуна, по щекам которого вдруг начинают бежать слезы; я растерян, потому что слова, которые сказал он, поняли остальные, но не я.       В этих словах есть какой-то иной смысл, который мне недоступен.       — Это не оправдывает тебя, — Юнги быстро отдаляется, глядит под ноги, — поступок труса…!       — Что это… все значит? Спасти вас…? — я не понимаю, но никто меня не слышит — или не хочет слышать.       — Ты продал Хосока Амерлану? — Чимин быстро дышит, сжимает кулаки, и я подхожу к нему, чтобы в случае чего остановить и его: Намджун виноват, но я не хочу расправы над ним таким образом.       — Разве ты не понимаешь, почему? — Намджун смотрит сквозь меня, и от этого меня начинает потрясывать.       — Разве это будет работать так? — Сокджин присаживается рядом с ним, смотрит в его лицо, — разве…?       — Я понадеялся, что да…       — Объясните мне, что происходит! — я не выдерживаю и почти выкрикиваю — царевичи смотрят на меня, но не произносят ни слова: глаза их мечутся, но губы сжаты… — это как-то связано… с моим предназначением? — смотрю на всех по очереди, — с моим выбором?       Тот, кого я выберу, спасет Сенестию… зачем тогда Намджун поступил так? Зачем он продал меня Амерлану, на что понадеялся…? Я ничего не понимаю, я теряюсь, я задыхаюсь…       Кто-то из царевичей кладет свою руку мне на плечо, и сначала мне хочется ее скинуть: мне не хочется утешений или добрых слов, мне просто нужны объяснения…       — Хосок, я так виноват перед тобой! — Намджун всхлипывает, а я лишь болезненно выдыхаю, не могу пошевелиться — ведь то рука Юнги на моем плече — Юнги, который тоже не собирается мне рассказывать то, о чем они все знают, — я так виноват, но я…! Я… прости меня… — он вытирает опухшие щеки и жует свою нижнюю губу, — я… я… я не знаю, что на меня нашло, я… это поступок слабака, я правда… я так виноват, я не знаю… не знаю, почему, я не могу… — он начинает рыдать, закрывая лицо руками и тогда я медленно опускаю руку Юнги с плеча и подхожу к царевичу ближе, сажусь на колени.       Он хочет прощения, но я не знаю, могу ли я его дать: в том смысле… хватит ли его Намджуну, будет ли его достаточно? Груз вины давит на него так, что он рыдает навзрыд, как рыдают дети — я, как мне кажется, кажусь хладнокровным, хотя внутри меня рвутся веревки:       — Царевич…       — Я не мог спать ночами, но я думал, что так будет лучше… когда засыпал, все равно видел тебя и… я…       — Царевич Намджун, — я кладу руки на его плечи, — полагаю… так и должно было быть, — выдыхаю, — полагаю, ты был лишь… оружием в руках Богов, — поджимаю губы, — полагаю, это должно было произойти, чтобы сын Вертиламеи наконец родился. Мне жаль, что это был ты, — делаю паузу, — но с другой стороны, именно ты совершил трудный выбор… очевидно, ради чего-то… — я осматриваюсь и вижу за своей спиной встревоженных царевичей — даже Тэхён и тот теперь бледный и почти что трезвый, — Боги не выбрали бы неподходящего для своей цели.       — Но я поступил, как трус, как слабак, как…       — Ты поступил так, как никто бы из нас не смог, — проговаривает вдруг Сокджин, и я смотрю на него: его глаза блестят, его брови нахмурены, и он в глубокой задумчивости — мне хочется разгадать этого царевича, мне хочется увидеть его мысли…       …И я, наконец, вижу, что Сокджин совсем не такой, каким он казался мне в самом начале.       С Сокджином все куда сложнее.       Я встаю, отдаляюсь от Намджуна, который мало-помалу успокаивается…       …и кое-что вижу.       Даже улыбаюсь:       — Царевич Намджун, — я проговариваю слова очень тихо и очень медленно; отчего-то я доверяюсь ему и верю в его раскаяние; я верю в то, что без Намджуна и без пути, который случился со мной после его выбора, я бы не стал собой, — твой сын будет лучше всех нас.       Шесть царевичей затаивают дыхание.       Один из них выдыхает облегченно.       Пятеро остальных — нет.

***

      Когда Тэхён трезвеет, он приходит ко мне и просит прощения за свои резкие слова.       Сначала на коленях со слезами на глазах и виной на плечах.       Я прощаю — я не могу держать на него обиды.       Потом он целует мои руки — я прощаю его снова и смахиваю вину с плеч, оставляя там свои руки.       Он целует мою шею, и я забываю о том, что он говорил что-то не то…       Он снова оказывается на коленях, но уже иначе.       Телом я вместе с ним, но мои мысли начинают трескаться…       Мысли мои с другим царевичем.       И я его… представляю.       От этого даже стыдно, но так сладко.