Венец шести царевичей

Я расчесываю отрастающие волосы Армине перед зеркалом, гляжу на нее в отражении; Чимин подходит ко мне из-за спины и целует за ухо — я готов последовать за этим поцелуем и навсегда в нем остаться.       Иногда все мои мысли о Чимине, и я ничего не могу с этим поделать.       Я оборачиваюсь на него и наблюдаю за тем, как он присаживается на диван и, улыбаясь, устраивает виноградинку во рту, сжимая ее зубами — так и хочется подцепить эту ягодку и устроить ее между наших губ, но я этого не делаю.       — Я столько нового узнаю…! — продолжает девушка с энтузиазмом, и я возвращаюсь к ней, — врачеватели в университете… золотые люди, они почти как Боги! — она почти хлопает в ладоши, — если я стану как они…! Я рассказала им про kissos…!       — Kissos? — Чимин не понимает, притягиваясь за новой виноградинкой.       — Это плющецвет, — объясняю я, — представляешь? Для нас это сорняк, а на самом деле он может вернуть к жизни! Армине залатала меня и царевича Юнги, когда мы…       …Я так скучаю по нему, что невозможно рвусь на тысячи крохотных осколков. Я никому об этом не говорю и рядом с царевичем Юнги я не подаю виду, но на самом деле я держусь только на хрупкой склейке и лишь один звук его имени готов меня разрушить и рассыпать.       я скучаю — я скучаю — я скучаю       Это не серое и не затягивающее болотное чувство уныния, это горячее разрушающее ощущение сгорания. Когда горит дом или когда костер догорает дотла — вот что значит мое «я скучаю»       я скучаю — я скучаю — я скучаю       Кажется, Чимин что-то замечает.       Чимин знает меня лучше всех.       Лучше меня самого.       Я проглатываю имя царевича, снова начинаю говорить, облизывая губы, будто пытаясь собрать с них вкус звуков чужого имени:       — …у тебя ведь серьезные успехи! — я гляжу на девушку через отражение и складываю подбородок на ее макушку, — ты станешь великой врачевательницей и…       — …буду полезной на войне, — вдруг проговаривает она, — всех вылечу…       — Она может и не произойти, — отзывается Чимин, — нельзя сказать, что на уме у царевича Амерлана.       Мы с Армине оборачиваемся. Мы знаем, мы точно знаем, что если он захочет…       — …Уже все говорят о том, что Амерлан рядом, — девушка бледнеет, — а я его знаю. Не бывает дыма без огня, а Сенестия слишком сладкий кусочек, в который он захочет вонзить свои клыки.       — Вам страшно? Вы боитесь…? — Чимин это спрашивает просто из интереса, это я вижу; но я не вижу, страшно ли ему самому.       — Если я смогу быть полезной, тогда нет, — девушка ухмыляется, а я молчу.       Я помню о своем выборе… я помню, что должен его сделать для Сенестии, я помню об этом. Каждый день. Каждую минуту.       — А ты, пророк? — царевич улыбается, и я подхожу ближе к нему, — ты еще должен сделать свой выбор.       — Ты снова читаешь мои мысли, — я протягиваю руки, и он переплетает наши пальцы, — я не знаю, как его сделать.       Нет. Я знаю. Я все знаю.       Но мне страшно.       — Может, это будет нечто вроде твоих видений? — задумывается царевич, — выбор сам придет к тебе…?       Или уже пришел…? Мне дурно — рвет грудную клетку.       В комнате душно. Нечем дышать.       Я хочу выйти к воде, к морю у дворца.       Я сжимаю руку Чимина, и он вопросительно смотрит на меня. Я не могу выдавить из себя даже слово: я не хочу предстоящей войны, я не хочу кровопролитий, я мечтаю, чтобы мне не пришлось выбирать.       — Царевич… все так изменилось, — проговариваю вдруг я, — теперь все… по-другому. Ты понимаешь, о чем я?       — Понимаю, — он встает, перекладывает руки мне на плечи, — теперь ты — настоящий пророк… как вода, в которой все. Прошлое, настоящее, будущее… даже не представляю, — он склоняет голову, — пойди к воде сейчас. Тебя что-то тревожит, я вижу.

***

      Море теплое — я окунаюсь в него с головой, пока Луна сверху сыпет свои лучи.       Я — вода, во мне все: прошлое, настоящее, будущее.       Иногда это не так просто выносить — я почти вижу, что будет впереди, но не заглядываю туда: я знаю, что там то, что я не хочу видеть.       Сейчас это ясно: Амерлан вторгнется на территорию Сенести в течение пары недель. Кромансию ждет небывалый удар — это я тоже вижу.       Не вижу, чем все закончится, и мне тревожно.       Я провожу руками по волосам, зачесывая их назад, а потом снова погружаюсь под теплую прогретую дневным солнцем воду: здесь хорошо. Темнота и тепло воды напоминают мне о матери — я почти вспоминаю ее забытое лицо и покрытый ветошью долгих лет голос. Вспоминаю ее голубые глаза и длинные волосы… интересно, каково это жить и быть почти что живой богиней? Как к ней относились? Какой она была? Я почти этого не помню — я помню только самое важное: ее любовь и то, что она всегда старалась быть рядом со мной.       Но я не помню ни ее слов мне, ни ее наказов. Не помню то, как она ушла. Я даже не знаю, где ее могила, где бы я мог преклонить колени и почтить ее память: на этой земле она почти не оставила своего следа — этот след только лишь я.       Когда я выныриваю и хватаюсь за воздух губами, сердце мое быстро бьется…       Я чувствую, что я должен сделать свой выбор, я чувствую, что я должен избрать героя.       Но кто это будет?       Как мой выбор повлияет на Сенестию… на историю…? На того, кого я выберу?       У Богов отличное чувство юмора.       Я это понимаю, когда смотрю на галечный берег и в голубом свете Луны вижу черную фигуру в плаще: я не могу ошибаться в том, кто там стоит.       Конечно же это он.       Выдыхая, я приближаюсь к берегу и когда оказываюсь по пояс в воде, перестаю двигаться дальше. Я смотрю на Юнги перед собой и жду его действий.       Я надеюсь, что он уйдет.       Лучше бы он ушел.       Царевич снимает с себя плащ, снимает с себя темную тунику, оказывается обнаженным — сейчас мне кажется, что он светится, я хочу посмотреть на его тело, но могу смотреть только в его темные глаза.       Он ступает в воду, а я хочу ему крикнуть: «Нет! Ты сказал мне не допускать этого! Нет! Иди назад!». Я молчу, не произношу ни звука.       Когда он застывает передо мной, я понимаю, что остается лишь один шаг: еще можно все прекратить, еще можно остановиться, еще можно все закончить….       Его тело исполосано шрамами, но в глазах ни единой складки: он смотрит прямо в меня, но дышит тяжело. Он хочет прикоснуться, но не может, потому что сам запретил себе. Но не прийти он тоже не мог — он тоже, как и я, горел.       — Не позволяй… — шепчет он тихо, закрывая глаза.       — Я не давал тебе обещаний, — смотрю на него, склоняю голову — как держусь, сам не знаю.       — Хосок.       «Хосок, Хосок».       Я горю.       Мы застываем.       — Я не могу… — он поднимает подбородок, и когда Луна освещает его лицо, он вдруг кажется мне самым прекрасным человеком на планете.       — Принять меня…?       — Уйти от тебя. Если бы я мог, я бы разозлился на тебя, я бы вычеркнул тебя из своей жизни, я бы тебя забыл. Если бы я мог, я бы ушел от тебя… но я не могу, — царевич снова закрывает глаза, покусывая губу.       Я готов утонуть — я чувствую самые кончики его пальцев у себя на торсе.       — Я настолько тебе неприятен? — сглатываю.       — Смотри на вещи по-другому, Хосок… — он открывает глаза и делает небольшой шаг ко мне, — я настолько не могу без тебя.       Я покрываюсь мурашками, когда он ведет пальцами по моему телу, изучает его, размазывает набухшие капельки соленого моря; я любуюсь его ниспадающими волосами и внимательным взглядом, я делаю еще один шаг к нему.       Мы соприкасаемся животами, весь воздух мира заканчивается в этот момент; в глазах его сияет Луна, над головой раскладывается покрывало с вышитыми драгоценными камнями звезд. Я хочу, чтобы Боги запечатлели этот момент: я хочу, чтобы нити этого момента были сотканы из звездной пыли, я хочу, чтобы этот момент стежками уложился в синее небо над нами.       Его пальцы укладываются на мой мокрый подбородок, он притягивается:       — Не позволяй мне… — шепчет царевич, а я закрываю глаза: я не слышу, что он говорит, но я слышу, как он говорит, — не позволяй мне отказаться от тебя, Хосок…       Я обхватываю его и прижимаю к себе — он ниже меня, поэтому сейчас стоит на цыпочках…       — Не позволю, — я шепчу ему в губы и наслаждаюсь трепетными моментами перед встречей с ними, — не позволю.       Ниточка этого момента начинает блестеть: мы притягиваемся друг к другу; море шумит под нами, когда мы осторожно льнем губами и тогда это прикосновение разливается в нечто большее, чем простой поцелуй — это прыжок со скалы, это бесповоротное и окончательное решение, это доказательство того, что мы оба сгораем и оба тонем в один и тот же момент — мы запечатляем его под звездным небом, чтобы Богам было легче нас увидеть: пусть видят, пусть знают.       Пусть знают, что внутри меня.       Пусть знают, что там царевич Юнги.       Мне кажется, я начинаю видеть свет, мне кажется, я чувствую, что сейчас Луна блестит только для нас двоих; он прикасается ко мне, усаживает свои прикосновения мне в спину, в лопатки, в шею.       Я чувствую его, я им задыхаюсь, я прижимаюсь к нему и снова приподнимаю, обхватывая уже за спину, за ягодицы — он даже приподнимает одну ногу, обвивает мое бедро…я безумен, я хочу упасть, я хочу провалиться.       Я сгибаю колени, и оба мы оказывается по горло в воде — Юнги обхватывает меня за шею, не отрывается, льнет ближе, и я чувствую его желание, я чувствую его горячесть, я чувствую то, что он прятал внутри себя: я хочу отдать ему все, в чем он себе отказывал, я хочу показать ему то, от чего он всегда прятал взгляд.       — Пойдем… — прерывисто дышит он, подставляя свою шею для поцелуев, — пойдем…       Мы идем в мои покои за руку; когда дверь за мной закрывается, я почти набрасываюсь на него и прижимаю к стене, но теперь он неожиданно робок…       — Я… — он едва приостанавливает меня, поддерживая за щеку, — у меня никогда…       — Все в порядке, — обхватываю его лицо двумя руками, — все будет хорошо, я…       Он знает, что я обо всем позабочусь: мне не обязательно это проговаривать.       Юнги закрывает мой рот поцелуем, и меня кружит.       Я никогда такого не испытывал — все, что было прежде, нельзя даже сравнивать — бесцветную статую вдруг раскрасили яркими красками: вот, на что это похоже.       Наши руки заплетаются, путаются, наши ноги вместе, наши животы друг на друге. Я не пил, но меня кружит так, будто я выпил бочку вина — вот такой он, колючий царевич Юнги — он вино, он мед, он туман, он мой царевич, он… он мой.       Простыни на кровати комкаются, становятся влажными; царевич звучит тихо, я целую его звуки, я целую его кожу, я обнимаю его, я дарю ему себя: я хочу, чтобы он меня забрал, я хочу, чтобы он взял от меня что-то, я хочу, чтобы он не переставал меня касаться.       Я не знаю, почему так, я не знаю, я не знаю, не знаю, почему это — именно он.       Но я хочу этого.       Царевич двигается робко и аккуратно, я дарю ему нежность и трепет, я для него как лепесток молодой лилии, который заботливо проходится по коже. Он чувствует меня и придерживает за плечи, я чувствую его и вдыхаю его аромат.       Наверное, он тоже не верит, что это и правда происходит, наверное, он тоже не верит, что такое действительно возможно…       — Хосок… Хосок, — шепчет он.       Лучи Луны ласкают наши покрытые поцелуями и друг другом тела; Царевич оставляет на мне следы, и я жалею, что они остаются на мне не навсегда.              Хотя один, пожалуй, навсегда — тот, что под грудной клеткой, в бьющемся органе.       Я целую его взмокший лоб, целую его волосы, когда он заканчивает.       Не хочу от него отдаляться — какое-то время мы замираем так друг с другом. Я не понимаю, как это произошло и когда началось… Провожу пальцами по его спокойному лицу, чувствуя жидкое тепло от него между нами. Его бедро на мне, его руки у моей шеи. Он сдался мне полностью — а я полностью отдался ему.       — Это ты… — тихо проговариваю я через время, когда я провожу пальцами по бугоркам шрамов на его теле, когда смотрю на его бледное тело, которое очерчивает лунный свет, когда наблюдаю за тем, как он подтягивает ногу к себе, удобно устраиваясь набоку, и только мятая простынь слегка прикрывает его ягодицы, — это ты, Юнги, — говорю легко, — мой выбор — это ты. Выбор пророка Хосока — царевич Юнги, — я улыбаюсь.       На его лице вместо улыбки — тень.       Вместо сияющей вспышки в глазах — задумчивый блеск.       — Я знаю это, — выдыхает он, кладя свои пальцы мне на талию, — уже давно понял.