Венец шести царевичей

Сенестия ликует.       Герой избран — пророк совершил свой выбор.       Но в нашем дворце нет ощущения праздника: новости о моем решении принимают как должное — в какой-то момент мне начинает казаться, что все они уже давно знали, кого именно я выберу.              Возможно, я, действительно, узнал об этом последним.       Мы слышим, как веселится столица, мы слышим восторженные голоса горожан, но сами мы едва ли радостны — мой выбор означает еще и то, что война действительно произойдет.       Царевич Намджун еще долго после этого изучает карту на столе, вглядываясь в очертания родной Кромансии — его дом примет первый удар; в наших силах не допустить, чтобы Амерлан не продвинулся вглубь страны…       В день, когда вся Сенестия празднует избрание Юнги, царевичи принимают и свое решение — во все царства Сенестии отправляются гонцы с призывом на войну. Сегодня юноши веселятся, признаются в любви и чувствуют свою жизнь — завтра их матери будут оплакивать их уход, а отцы снаряжать в путь.       Моему сердцу тяжело: тысячи судеб… тысячи судеб, которым не суждено стать хотя бы на год старше. Если бы я мог, если бы я только мог…!       Но не только мои предсказания говорят нам о готовности Амерлана — наши разведчики замечают войска, движущиеся к границам Сенестии.       Как же мне хочется надеяться, что наш побег с Юнги и Армине не стал отрывной точкой, после которой царевич Демантии решил пойти в нашем направлении.       У Юнги для меня нет утешительных слов, он не может успокоить — потому что он считает так же. Мы пошли против воли того, кто считает себя Богоподобным, мы задели его, мы его унизили…       …Оставит ли он это просто так?       Иногда я думаю о том, что если бы Амерлану был бы нужен только я, я не думал бы ни минуты — я бы отправился к нему. Теперь я бы сделал все, чтобы он отвел взгляд от Сенестии и от моих царевичей. Но я не нужен ему после моего побега — ему нужна лишь, возможно, моя смерть.       Что ж, если смерть отведет его… то, возможно, я готов.       Раньше я без сопротивления отдал бы свою жизнь за бесценок, но теперь, когда она чего-то стоит, я тоже готов с ней распрощаться — но с совсем другими чувствами… за огромную плату, несоизмеримую с моей жизнью — если тогда Амерлан успокоится…       — Даже не думай об этом, — говорит мне Юнги, когда я делюсь своими соображениями, — ты — судьба Сенестии. Даже если он будет требовать твою жизнь…       — Но ведь так будет правильно? — я хмурюсь, — Тысячи юношей обречены на смерть, на страдания, на боль. Если я — судьба Сенестии, то не будет ли правильно спасти ее таким образом…?       — Это только твои догадки, — царевич непробиваем, — Амерлан не выдвигал никаких требований. Тебе не стоит думать об этом, — повторяет он, но потом осекается, — …или ты… видишь, что он потребует твою жизнь?       В переговорном зале мы остались в одиночестве — после совета прочие царевичи отправились по своим делам, и я не уверен, что сохранять свои размышления в тайне от них — это хорошая идея, но отчего-то слова никак не шли на мои уста. Я знаю, что тогда бы началось, я уверен, но… отчего-то мне не хотелось беспокоить их. Но захотелось, чтобы знал Юнги — мне хочется, чтобы он знал всего меня.       К тому же, он прав — это только мои догадки. Возможно, я слишком много о себе возомнил.       — Нет, — я опускаю взгляд в пол, — пытаюсь рассмотреть все возможные альтернативы… Хочу, чтобы ты знал, — я поднимаю взгляд на царевича, — если он все же потребует мою жизнь…       — То будешь глупцом, если отдашь ее, — он прикасается к моему локтю.       — Но если это поможет избежать большие жертвы?       — Ты веришь, что твоя смерть насытит царевича? — он склоняет голову, — Ты веришь, что ему будет этого достаточно…?       — Просто я… я что-то чувствую, — признаюсь я, находя его пальцы, — я чувствую что-то неладное, что-то… что-то горькое, соленое, что-то что разрезает мою грудь… Никак не пойму, — свободной рукой я прикрываю глаза, пытаясь всмотреться в очертания своих видений, но они как чернильная вода, в которой только неясные потоки, в которых не вычленить отдельных деталей, — … подвох. Что-то горькое произойдет, но что — не пойму. Что-то, что… уничтожит меня.       — Не говори так, — сглатывая, он делает шаг ближе ко мне, и я ныряю в его объятия — я как будто становлюсь меньше, ниже, крошечнее; Юнги кажется таким большим и широким… за него так легко спрятаться, в его руках так легко укрыться, мне хочется остаться в этом крохотном приюте теплых объятий — я немного успокаиваюсь, когда слышу его ровное и спокойное сердцебиение, — в конце концов, ты сделал свой выбор.       — Хотел бы я знать, что он означает, — поджимаю губы, — ты спасешь Сенестию, но в моих видениях всегда есть какое-то «но». Ты спасешь Сенестию, но…?       — Никаких «но», — отвечает спокойно, — если ты — судьба Сенестии, то и тебя спасу.