Венец шести царевичей

Чонгук заносит надо мной меч, и я с трудом отражаю его удар, отпрыгивая от места, где только что стоял; молодой царевич озорливо хохочет, снова нападая на меня, а у меня уже нет сил, чтобы вновь поднять оружие над собой и сделать хотя бы еще одно движение.       — Да уж! — Чонгук останавливает острие в сантиметре от моей головы и я, чувствуя как пот катится градом с моего лба, выдыхаю, — тебе ни за что нельзя выходить на поле боя, Хосок, — он смеется, — ты умрешь через минуту.       — Я это знаю, — я опускаю руку и мечом и отхожу от него, — я же вода! — развожу руками, — Вода не умеет держать меч в руках!       — Но вода может убить весом волны! Бум! И нет человека…! — охваченный энтузиазмом царевич развязывает шлем на голове, — Может, и ты так можешь?       — Управлять стихией я не могу, — я обмахиваю лицо, — я вообще с трудом могу представить, что…       — А я жду этого момента! Хосок, я на прошлой неделе расколол камень! Во мне столько силы…! Знаешь, я передумал, все-таки мне интересно, что тебе Боги обо мне шепчут, — царевич склоняет голову, улыбается и от этой улыбки его лицо становится совсем невинным, детским…       …Я вижу струи крови на этом лице и его дикие горящие глаза; я вижу руки в шрамах и мозолях, я вижу растоптанное сердце… Я вижу, что Боги изменят свой взгляд, я вижу, что они придумают для него испытания… вознаградят ли его? Правда ли это произойдет или… все еще можно изменить?       — Мне пока не все ясно в твоей судьбе… — я задумываюсь, — раньше я видел тебя иначе… раньше ты был прозрачным, а теперь…?       — Так, значит, судьбу все-таки можно изменить? Переиграть ее?       — Не знаю, царевич, — я отхожу к столу в тренировочном помещении и облокачиваюсь о него, — я всегда говорил, что будущее не ухватить за хвост, но одно ли это и тоже — судьба и будущее? Что конкретно я вижу? Альтернативу или то, что уже произошло в будущем? Я не знаю природы вещей, я просто… вижу их, — делаю паузу, — думаю, мне нужно еще многому научиться.       — Что ж, я буду надеяться, что судьбу все-таки можно переиграть, — он подходит ближе, — все-таки я буду надеяться, что не все предсказания пророков сбываются.       — Есть какое-то предсказание, которое тебя пугает?       — Не пугает… я просто не хочу, чтобы оно сбывалось, — останавливаясь передо мной, царевич кладет большие тяжелые руки мне на плечи, — но то неважно…! Забудь. Не забивай голову. Лучше пообещай-ка мне вот, что…       — Я не даю обещаний, — хохочу, но Чонгук игриво ухмыляется:       — Ладно, хорошо! Но постарайся сделать так, что если вдруг ты окажешься на поле боя… не отходи от меня, — его лицо становится вдруг серьезным — таким, каким я видел его только что в видении… даже удивительно, — тебе не будет грозить опасность или смерть, пока ты рядом со мной. Я просто знаю это — со мной ты будешь как под щитом. Я никому не дам хотя бы притронуться к тебе.       — Мне остается надеяться, что я никогда не попаду на поле боя, царевич Чонгук, — я обхватываю его запястья, — но так уж и быть… постараюсь быть рядом с тобой. Но вот только ты не сможешь постоянно быть рядом со мной…?       — Это… это верно, — признает он.       Это простая фраза… обозначает все.       Я знаю, что Чонгук меня любит, как я люблю его, но наша любовь иная.       В этой любви ни он, ни я не готовы отдавать всё друг ради друга.       Так уж вышло, что для этого у нас есть другие люди.

***

      Царевич Сокджин плохо спит без меня — его мучают то кошмары, то бессонница, но когда мы оказываемся в одной постели, стоит его голове коснуться подушки, он засыпает до самого утра — мы можем даже не переговариваться и не прикасаться друг к другу: удивительно, но ему правда… достаточно лишь моего присутствия.       А вот я не могу долго уснуть — я думаю о том, что это последние мирные дни перед войной, о том, как наша жизнь скоро изменится, о том, что желал бы оказаться сейчас в другом месте. Точнее с другим человеком.       После того, как я совершил свой выбор, я…       Мне стало невыносимо находиться без Юнги, будто бы мой выбор привязал меня к нему — не знаю, так ли это на самом деле, но я начинаю тосковать по нему уже через минуту после его ухода.       Иногда это выше моих сил — хоть на стену лезь.       Царевич Сокджин медленно дышит за моей спиной, когда я слышу открывающиеся двери. Я гляжу в темноту до тех пор, пока не вижу как и всегда темную фигуру царевича Юнги.       Я не могу удержаться и начинаю улыбаться: он тоже без меня не может.       Вопросительно смотрю на него: он хочет что-то сказать? Хочет меня увести? Забрать отсюда? Может быть теперь он намерен запретить мне общаться с другими царевичами так, как это было раньше…?              Но Юнги молчит. Он раскрывает одеяло и вдруг ложится на постель рядом со мной, пододвигается и, найдя мою руку под тканью, прикрывает глаза.       Я целую его в губы — быстро и нежно.       После этого сразу же засыпаю.

***

      Закат присаживается на горизонт, когда царевич Юнги сжимает мою руку, а пальцами другой руки держит кольцо.       — Есть семь таких колец, — тихо произносит он, — но наши с тобой… другого цвета, — он поднимает взгляд и похищает мою душу: мне трудно поверить в происходящее, — в знак твоего выбора. И в знак… моего выбора.       — Юнги…       — Ты можешь не надевать его, но, пожалуйста, прими, — он буквально пихает кольцо в мою ладонь, — я хочу, чтобы оно было у тебя.       — Юнги.       — У каждого из нас по такому кольцу, — повторяет он, — но твое — особенное… Если не хочешь, не носи, но пусть будет у тебя. Ты его примешь?       Я застываю в нерешительности, дрожу, и я… отказываю ему.       — Нет, — я сглатываю перекладывая кольцо обратно в его руки, — я не хочу его принимать. Сейчас. Я хочу… — я действительно не верю, что делаю это, — я хочу, чтобы ты надел мне это кольцо на палец. При всех. При свидетелях. Я хочу слишком многого? — я перехватываю его пальцы и чувствую, что они холодные и влажные от волнения, — Мне неважно, что я хочу слишком многого, — я делаю шаг к нему и прислоняюсь губами к его лбу, я обхватываю его за плечи и чувствую, как он дрожит, — я хочу, чтобы у нас были свидетели моего выбора. Я хочу обменяться кольцами с тобой. Я хочу стать твоим спутником, царевич. Я хочу… Ты согласен?       — Ты убиваешь во мне того царевича Юнги, что был прежде, — он хватается за мою одежду, шепчет на ухо, — от него уже почти ничего не осталось. Я больше не знаю, кто я такой. Я только знаю, что мне нужно следовать за тобой.       — Не боишься того, куда я могу тебя привести? — я усмехаюсь, — Я уже сделал тебя героем Сенестии…       — Нет, не боюсь, — он выдыхает, — все происходит так, как нужно. Теперь ты мой спутник.       Мои ноги слабеют, я едва держусь за него…       Мне нравится мысль о том, что теперь Юнги я могу называть не только своим царевичем, но и своим возлюбленным.