Венец шести царевичей

В этом зале и раньше решалась моя судьба.              Именно здесь, я уверен, царевич Яконт встречался с моей матерью, которая рассказала ему о моей участи.       Здесь он принимал решение о том, что со мной делать.       Здесь еще юные царевичи узнали обо мне и о том, что Сенестия находится в руках какого-то невольника.       Теперь здесь я разделяю свою душу на две части и одну отдаю тому, кто поверил в меня первым из всех.       Закатный персиковый свет льется через витражные окна, очерчивая силуэты пяти царевичей перед нами. Шестой стоит передо мной и сжимает мою руку — взгляд его в это мгновение принадлежит мне одному.              На головы их водружены изящные венцы, на шеях пятерых висят золотые кольца, продетые в тонкие плетеные цепочки.              Кольцо шестого в моей руке. Мое кольцо — в его.       Лепесток розы нежно поглаживает мое плечо и падает вниз, я невольно поднимаю голову — вижу, что где-то там, над потолком, нас осыпают лепестками роз и они, струясь сверху, медленно падают на наши головы, на наши плечи, устраиваются у моих ног.       Но вот я снова падаю во взгляд серых глаз и вздыхаю с волнением: мир вокруг нас меняется; я чувствую, что наши мирные дни подходят к концу.       Меняются даже мои чувства к царевичу Юнги: их становится больше. Мне всегда его недостаточно. Я всегда хочу быть рядом с ним.       Если он пойдет на поле боя — я пойду за ним, пусть меня и убьют в первую минуту. Что, если основную цель свою я уже выполнил? Что, если от меня ничего более и не требуется? Только мой выбор?        Если он прикажет мне уйти — я уйду. Ему суждено стать героем Сенестии — если он мне позволит, я буду рядом с ним в эту минуту.       Возможно, я не особенно понимаю концепцию свободы. Возможно, мне суждено быть невольником — если не шести царевичей, то одного точно. Думаю, царь Яконт когда-то давно ошибся не в полной мере: он сказал мне, что на свободе я задохнусь, как рыба на суше — после того, как я стал свободным человеком, я часто думал о смысле той его фразы; мне необходим сосуд, чтобы я не потерял форму и, возможно, так оно и есть.       На мгновение мне даже кажется, что мы венчаемся всемером — я не их раб, я их венец.       Я — венец шести царевичей.       И выбор одного из них.       Я сдаюсь в руки Юнги без сопротивления, но, что удивительно, эта связь делает меня сильнее: ради него я теперь готов на многое — мне даже кажется, что в моих силах остановить войну или перевернуть весь мир — пусть только скажет. Он даже не догадывается, какой властью обладает…       Армине смотрит на нас в числе прочих свидетелей и зрителей и дарит мне свою улыбку — я ее чувствую и успокаиваюсь: возможно, в эту минуту мы меняем историю; возможно, в эту секунду записываем наши имена в летопись; возможно, мы навсегда меняем Сенестию и весь будущий мир, который случится после нас — мне не дано видеть все последствия наших действий, но я и не хочу думать об этом.       Думаю только о его руке в моей руке.       Он надевает отливающее лунным серебристым блеском кольцо на мой безымянный палец, я надеваю на его и несколько мгновений смотрю на наши скрепленные руки…       …Я прогоняю видение, которое вдруг хочет пробраться в мою голову, потому что хочу быть сейчас с ним целиком и полностью — пусть даже это видение изменит наши жизни, оно должно подождать. Сейчас ему не время, сейчас ему не время…              Хотел бы я себя остановить и заглянуть в картины, которые показывают мне Боги — тогда я бы увидел…       — Ты — мой выбор, — царевич почти шепчет, но слова четко проходятся по большому залу.       Сердце мое замирает.       Таковы его слова — вместо тысячи клятв и обещаний, вместо сотен слов одна простая фраза, в которой все — то, что он принимает меня таким, каков я есть; то, что он будет следовать за мной и за его собственным выбором; то, что он верит в меня и верит в нас. Я — его выбор.       — Ты — мой выбор, — отвечаю я царевичу и голос мой не дрожит — он твердый и уверенный.       Ни одной вечной клятвы и ни одного обещания — все это заменяется нашим выбором.       Мы скрепляем наш выбор поцелуем в закатных лучах, пока на нас сыпятся лепестки роз.       Я чувствую, что мир начинает меняться еще быстрее — он начинает меняться уже в этом зале: с простого неровного сердцебиения наблюдающего за нами знатного юноши, с нечаянной мысли богатой влиятельно дамы, со случайного взгляда крупного землевладельца; мы с Юнги уже начинаем что-то менять.

***

      — Я все еще для тебя туман? — царевич Юнги опускает меня на кровать, пока я держу его за плечи и хохочу.       Я никак не хочу отпускать его, поэтому начинаю по-детски висеть на его шее; я чувствую на своем пальце кольцо и ощущаю, что наполняюсь светом изнутри: думаю, я счастлив. По-настоящему счастлив в этот момент.       — В тебя все еще не заглянуть, — я, наконец, расцепляю руки и полностью ложусь на кровать, пока царевич возвышается надо мной; он осторожно кладет свою большую ладонь мне на грудь и смотрит в мои глаза, будто это он хочет во мне что-то прочесть или понять, — если вся эта церемония была ради того, чтобы получить свое пророчество, то, видимо, все зря…!       — Я получил кое-что лучше пророчества, — садится на колени, устраивается так, что оказывается между моих ног, что согнуты в коленях, — я получил спутника, который теперь освещает мой путь, — он улыбается, и я таю от этой улыбки — царевич делает это нечасто, но сейчас он любуется мной с нежностью на губах: кто бы мог подумать, что в нем столько любви ко мне, — Хосок, я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею и не буду жалеть.       — Не зарекайся, царевич. Многое, чего я не вижу, может произойти и изменить твои чувства, — я выдыхаю, — я не про себя. Я про внешние обстоятельства… что касается меня, то я уже выбрал тебя. То неизменно. Но мир…       — Услышь меня сейчас и запомни, — Юнги кладет руки на мои колени, — я не жалею и не буду жалеть… — повторяет, — Пообещай мне, что будешь помнить об этом всегда. Мы не давали сегодня клятв, но это то единственное, о чем я прошу.       Я приподнимаюсь на локтях и гляжу в его светлое лицо со шрамом у глаза; на щеке его играют тени от свеч в покоях… теперь наших покоях; волосы блестят от подглядывающей за нами Луной — она сегодня тоже свидетельница нашего союза.       Стежки на моем сердце расходятся по швам, оттуда закрученной воронкой выплескивается буря: я не вижу, что его тревожит, но я хочу залечить каждую его рану, вне зависимости от ее природы; я хочу заполнить все его рубцы не только в теле, но и в душе; я хочу залечить каждую его язву, я хочу стать его светом.       — Что бы тебя сейчас ни беспокоило, — я улыбаюсь, — оставь эти мысли. На эту ночь. Оставь их в углу нашей спальни, — я отмахиваюсь, — а с утра я соберу эти мысли в плетеную корзинку и пойду отстирывать в речке. Когда закончу с пятнами, развешу на бельевых веревках, чтобы все проветрилось. Потом я тщательно все проверю — если останутся еще какие-то пятна или следы, я снова пойду на речку. И так пока не избавлюсь от всего темного в твоей голове. Согласен?       Царевич усмехается, прикусывает изнутри нижнюю губу, почти смущается; я готов захлебнуться от осознания, что, должно быть, никто и никогда не дарил ему таких чувств, никто и никогда не видел его таким, каким его вижу я — никто не видел его вот таким настоящим и живым.       Он хорошо прятал себя. А я хорошо могу раздеть его.       — Так уж и быть, будет тебе предсказание, царевич, — я начинаю хохотать, приподнимая ногу, проводя ею по торсу царевича, — будешь распускать руки — ничем хорошим это не закончится, — смеюсь, — попытайся сначала решить все словом, а потом уж бросаться с кулаками. Ты — вспыльчивый.       Он перехватывает мою ногу и берется за щиколотку, приподнимая ее выше.       — Так мне стоит прекратить распускать руки? — улыбается, а затем усаживает быстрый поцелуй в икру.       — Именно.       Царевич целует меня у самого колена, аккуратно кладя мою ногу на постель — на нашу постель — чуть приподнимается.       Дух захватывает: я чувствую, как он поглаживает меня и дарит поцелуй во внутреннюю сторону бедра. Приподнимает праздничную богато вышитую тунику.       — Здесь тоже не стоит распускать руки? — ладонь ложится на мой живот под тканью — сверху я кладу свою руку.       — Никак нельзя, — я прижимаю его руку к себе, а он, протягиваясь, почти ложится на меня сверху; туника моя задрана, одна его рука лежит под одеждой на моей груди, вторая проводит по подбородку.       — Ничего не могу поделать со своими руками, — царевич оказывается у моего лица, — может, пророк простит мне мой недостаток?       — Что бы ты ни сделал, тебе не придется просить у меня прощения, Юнги. Я не смогу держать на тебя ни зла, ни обид. Часть моей души — у тебя. Если ты оступишься, значит, это сделал и я, — я кладу свою руку ему на скулу — колечко красиво блестит на моем пальце, но еще больше блеска в его глазах.       — Хосок, — он благодарно улыбается, — сегодня я не смогу не распускать руки, ты не оставляешь мне выбора. — Так распусти их уже поскорее, — улыбаюсь, — я заждался.       И он действительно дает себе волю; он становится таким, каким редко позволяет себе быть — он свободен, он не сдержан, он обнажен — не только его тело, но и все его мысли, все его желания.       Его руки горячи, и мы быстро и сами начинаем гореть от прикосновений друг друга. Я чувствую его везде, он всюду, он со мной, он внутри меня; поцелуй не прерывается — мне так только кажется; все это как один длинный медовый поцелуй, от которого все внутренности становятся сахарными и набухшими, как в медовых сотах.       Я сжимаю его спину, я целую его губы, я целую его пальцы.       Я целую его грудь, я целую низ его живота, я целую и ласкаю его начало: подо мной он шелковист, со мной пропадают все его шипы.       Мы сливаемся, наши души смешиваются; на какое-то мгновение я не понимаю, где заканчиваюсь я, а где начинается он: тела перестают нас ограничивать и отгораживать друг от друга; тела становятся мостами наших душ, у тел стираются границы. Наша постель становится мокрой, скомканной; она слышит наши звуки и наш шепот, наши признания друг другу, она слышит наши имена, которые мы без конца повторяем.       Юнги. Юнги. Юнги.       Хосок. Хосок. Хосок.       Он сжимает мои запястья, я выгибаюсь навстречу ему, чувствую его губы у себя на груди: он может почувствовать, как быстро бьется мое сердце, он может услышать, как громко оно чувствует. Он слышит меня, я слышу его.       Я ласкаю его, он дарит нежность мне. Наши руки сплетаются — кольцо к кольцу.       Его губы все равно что мои губы; его тело все равно что мое.       Мы движемся вместе в полутьме к свету и достигаем блеска тоже вместе.       Теперь я вижу, что через многое мы пройдем вместе.

***

      Стук в двери будит нас; когда я открываю глаза, на улице еще только зарождается прохладный голубой рассвет, и первая моя мысль страшная: неужели началась война?       Юнги, обнимающий меня из-за спины, сонно бормочет, не выпускает меня из объятий, и это успокаивает: если царевич спокоен, значит, не о чем переживать.       Я гляжу на двери нашей спальни и вижу два круглых заинтересованных глаза.       — Чонгук? — щурюсь я в полутьме, приподнимаясь, — что-то случилось…?       — Нет, — он чуть улыбается, открывая двери шире, — не мог уснуть всю ночь. Думал о том, что такое событие… целая церемония…! А вы остались без подарка от меня…       — Ты серьезно? — я продолжаю шептать, потому что царевич Юнги, кажется, снова уснул; потираю ноющую от поцелуев шею, зевая, — какие подарки?       — Просто замолчи, пророк! — наконец, Чонгук полностью раскрывает двери, переводит взгляд с меня на кого-то в коридоре, — Тэтэ, давай!       Тэтэ… никто и никогда не называл так царевича Тэхёна.       Я, сонный, все еще не могу понять, что происходит, но совсем скоро младшие царевичи забегают в наши покои с огромными мешками… лепестков роз.       Когда я начинаю соображать что к чему, царевичи уже начинают засыпать нас цветами; Юнги просыпается, и по виду его хмурого лица, я понимаю, что он вот-вот гаркнет на них — отчего-то мне становится смешно, и я хватаю его за запястья, а потом сгребая в объятия, вынуждая спрятать его голову у меня на груди; царевич Чонгук и царевич Тэхён заканчивают с одними мешками и приносят еще и еще, пока наша постель не становится с горой засыпанной лепестками роз.       Юнги начинает тихо хохотать, и я крепче сжимаю его, глажу бугристую от шрамов кожу на спине. Я прижимаюсь к нему и наблюдаю за тем, как развеселившиеся царевичи стремительно уходят из покоев и плотно закрывают за собой дверь.       Комната начинает тонуть от ароматов свежих цветов — от одного нечаянного движения лепесточки начинают сыпаться на пол.       Мне так весело — я не могу поверить своему счастью, я не могу поверить от того, сколько чувств у меня в груди, я все еще не могу поверить, что мы с Юнги обменялись кольцами, выбрали друг друга…!       Я резко привстаю и укладываю царевича на спину, сажусь на его бедра, а он кладет свои руки на мои. Я развожу руками, набираю побольше лепестков, а потом подбрасываю их над нашими головами, наблюдая за тем, как они опускаются обратно на нас. И так вновь и вновь, пока мне не надоедает — хотя, мне кажется, мне бы никогда это не надоело, но царевич Юнги притягивает меня к себе и дарит мне свой сонный, полный спокойствия и безмятежности поцелуй.       Я глажу его по волосам, провожу носом по щеке. Целую его шрам — от одного до другого кончика. Целую его нос. Лоб. Волосы. Люблю целовать его волосы, гладить их, проводить пальцами.       Я чувствую его пальцы у себя на ягодицах.       — Ты не хочешь спать? — я почти смеюсь.              — Хочу, — его руки поднимаются выше по моей спине и укладывают меня к нему на грудь, — но без тебя не усну. Поможешь мне?       — Спеть тебе колыбельную? — смеюсь, располагая руки у его лица, — рассказать сказку на ночь?       Руки снова оказываются на моих ягодицах, пальцы теперь сжимают меня сильнее… Он вдруг прикусывает губу и несильно шлепает меня — я почти мурчу от этих ощущений, а он въедливо изучает мою реакцию и остается довольным.       — Я понял, — я раздвигаю его ноги, устраиваюсь меж них, — попробую убаюкать.       — Да, попробуй, — улыбается благодарно, спускаясь на постели чуть ниже под меня, хватаясь пальцами за лепестки роз, которые теперь повсюду, — пожалуйста, будь рядом. Все, чего я прошу.

***

      Мое сердце бьется на осколки, когда я просыпаюсь. В голове моей все еще голоса тех, кто вкладывает знания в мою голову; в глазах все еще то, чему…суждено произойти.       Я буквально вскакиваю с постели, хватаюсь за края, быстро дышу.              Голова моя кружится, меня тошнит. Хочется уснуть обратно, хочется, чтобы все, что я только что узнал — было ошибкой, неправдой, ложью, глупым сном…       …Но нет, я знаю, что Боги рассказали мне это специально. Чтобы я знал. Чтобы мне было больно. Они это специально… Они…       Я сильно кусаю свою губу и понимаю, что ничего уже не исправить. Хочу задушить себя, хочу спрыгнуть с балкона.       Я не верю, я не хочу, чтобы это было правдой.       Полуденное солнце заглядывает в наши покои, по полу которых разбросаны наши туники и горы лепестков роз: еще пару часов назад они были свежи и прекрасны, теперь же… хочется от них поскорее избавиться — они скукоживаются, скручиваются, они погибают. И я тоже еще пару часов назад был счастлив.       Я хватаюсь за голову, хватаюсь за волосы. За что? За что мне это? За что нам это?       Юнги просыпается. Я чувствую его поцелуй на своем обнаженном плече. Ощущаю, как он кладет свой подбородок на него. Я знаю, что он скажет.       И я знаю, что он знает это. С самого начала знал.       — Ну…? — начинает он.       Я верчу головой: во мне нет ни воздуха, ни сил, чтобы начать говорить. Как все они могли смотреть в мои глаза все это время, зная, на что я их обрекаю? Как они могли оставлять меня в живых…? Как они…       — Все в порядке, — вторая рука моего возлюбленного оказывается на другом моем плече, — что Боги тебе рассказали?       — Всё, — медленно выдыхаю сквозь пальцы на своем лице, — почему они так жестоки?! Почему…?!       — Расскажи мне, что ты узнал, пророк, — он крепче обхватывает меня за плечи, как бы говоря: «Я здесь, Хосок, я рядом».       — Шесть — плохое число, — разжевываю я слова медленно, гляжу перед собой и чувствую, что глаза мои становятся красными от слез, которые вот-вот пойдут, — Шесть царевичей недолго будут править Сенестией.       — Их будет семь? — я чувствую, как он улыбается; и я понимаю, что он знает ответ. Юнги знает, что царевичей не будет семь.       — Тот, кого выберет пророк, спасет Сенестию, — я поднимаю подбородок и смотрю в потолок, чтобы удержать слезы в глазах, — и тот, кого выберет пророк, станет легендой. Тот, кого выберет пророк, погибнет смертью героя.              В нашей спальне тягучая тишина, хотя внутри меня все кричит. Царевичу Юнги суждено умереть — именно я выбрал ему такую судьбу.       Я оборачиваюсь и смотрю на него: его лицо ясное, спокойное, простое… он знал. Он всегда это знал.       — Юнги, я… я обрек тебя на смерть…! Юнги…! Мой выбор… я… я не знал! — я заплетаюсь в словах и голова моя кружится: мне кажется, я схожу с ума, мне кажется, это кошмар наяву, это…              — Царевич Яконт рассказал нам об этом в нашу самую первую встречу с ним, — тихо проговаривает мой спутник, — но ты не должен был знать это от нас, чтобы… это не повлияло на твой выбор. Чтобы ты в принципе мог выбрать.       — Но Юнги! — я всхлипываю и больше не могу держать слез, — почему все так! Отчего…! — я оборачиваюсь к нему и пылко хватаю за плечи — слова, слезы, эмоции… все вытекает из меня водой, — ты же сказал, чтобы я не допускал того, чтобы ты ко мне приближался! Ты же велел…! Я должен был послушаться…! Я… Юнги…! — я сжимаю его так сильно, что мне кажется вот-вот, и я сломаю его на мелкие частички; он обнимает меня тоже, но делает это мягко… успокаивающе.       Многие вещи встают на свои места. Многие.       Поступок Намджуна. Задумчивость Сокджина. Разговоры Чонгука. Отстраненность Чимина. Беспечность Тэхёна.       Они все боялись, что выбор пророка падет на них.       И только Юнги жаждал того, чтобы выбор был совершен — неважно, в чью пользу.       Я обхватываю его за шею, я молю небеса, чтобы я мог отмотать время назад и уйти тогда с берега, не позволять ему приближаться ко мне.       — Хосок… — тихо шепчет мой царевич, — ты же помнишь, что я тебе сказал? Я не жалею и никогда не буду жалеть. Я счастлив…!       — Счастлив?! — я почти готов отстраниться от него, — но ведь ты же…!       Вот почему для меня он был туманом.       Сам того не зная, я избрал для него… нет, даже думать не хочу.       Не хочу думать о том, что он…       Умрет.       — Если смерть — это плата за возможность быть с тобой…       — Тогда ты полный дурак! Юнги! Не говори так! Не говори такие глупости! — я сжимаю его плечи, — нет… нет, я не допущу…! Я не позволю…!       Я смотрю в его глаза и ужасаюсь — он… он принял свою судьбу. Так предначертано Богами: он спасет Сенестию, станет героем… и…              — Если ты погибнешь, я тоже погибну, — судорожно проговариваю я, — ты помнишь? Я отдал часть своей души тебе.       — А я сказал, что если моя судьба — спасти Сенестию, то я и тебя спасу, — возлюбленный улыбается, а во мне что-то умирает, откалывается, увядает — я не хочу верить, я не хочу, чтобы это было правдой…       Но я молчу. Закрываю глаза и притягиваюсь лицом так, чтобы он положил свою ладонь мне на щеку.       — Сколько у нас времени? — я дрожу изнутри.       — Вероятно… не так много, — выдыхает.       — Запомни, царевич, — я сглатываю, — пока я жив. Пока я пророк. Пока мои ноги ходят по этой земле, я буду делать все, чтобы обмануть Богов, и пусть я буду проклят, но я не оставлю попыток спасти тебя. Всеми способами.       Он, наверное, только умиленно усмехается, как смеются родители над своими детьми.       Чуть позже мы узнаем, что Амерлан ввел свои войска в Кромансию.       Чуть позже мы узнаем, что мир окончен.       Чуть позже мы узнаем, что началась война.