Венец шести царевичей

Теплая вода принимает мое тело, а я ныряю в нее все глубже и глубже, ухожу туда, где видно намного больше всего: там прошлое, настоящее, будущее…       …Я хочу разглядеть в воде каждый шаг Амерлана и я хочу увидеть там каждое движение царевича Юнги, я хочу понять, в какой момент произойдет эта точка, после которой наступит… конец.       Я хочу бросить вызов Богам. Я хочу обмануть их. Я хочу пойти против них. Мне неважно, что со мной потом будет, и пусть я буду предан забвению, я должен… я должен спасти царевича.       Но в водах я вижу лица юношей, которых я не знаю, но которые погибают от рук друг друга; в будущем я вижу кровь, стекающую по их лицам; я вижу занесенные над головами мечи и безумные взгляды.              Я вижу кого угодно, но не того, кого мне нужно.       Я продолжаю свои поиски в воде и совсем забываю, что в воде нет того, что необходимо для жизни: воздуха.       Две сильные руки хватают меня за торс и тянут выше, к свету — я сопротивляюсь — я не хочу уходить туда, где мои видения не такие же четкие, где они тусклые и невнятные… я хочу остаться в воде и по этим тропам дойти до того, что я ищу.       Но меня вытягивают — я начинаю кашлять и быстро дышать: я и не заметил, что чуть не захлебнулся.       — Anoitos! — ругается Армине, я тру глаза, а потом вновь чувствую чьи-то руки — уже не ее, — о чем ты думаешь, пророк! Ты еще не научился обходиться без воздуха…!       — Если так нужно — я научусь, — меня достают из глубокой дворцовой купели и усаживают на неширокую скамью у стены; я упираюсь руками о колени, чувствую, как жжет легкие.       — Ты говоришь и делаешь глупости, Хосок, — голос царевича меня почти отрезвляет — я не ожидал, что… здесь появится Чимин.       Я раскрываю глаза и вижу его спокойное, едва бледное лицо; глаза его въедаются в меня, и я вдруг… начинаю злиться.       Он не знает, что я чувствую! Не знает, что я переживаю! Он ничего обо мне не знает, ничего! Почему говорит такие вещи?       — Ты поэтому ко мне так долго не приходил, да? — голос мой грубый, твердый — мне хочется, чтобы мои слова дали пощечину царевичу, — В самом начале? Когда ты нужен был мне больше всего? Когда я оказался в плену шести незнакомых мне мужей, когда мне больше всего на свете нужен был просто… друг! Но ты боялся меня! Ты знал, что может значить мой выбор! Боялся, что я выберу тебя! — я вдруг кидаюсь на него, хочу поколотить его руками, но Армине упирает руки в меня, преграждая путь, — Может, мне стоило именно тебя обречь на смерть…? Может, тебе и правда стоило прийти ко мне первым…!       Я не хочу говорить этих слов, но говорю.       Я хочу, чтобы другим тоже было больно.       Я думаю о том, что я выбрал бы кого угодно, но не Юнги.       Я ужасен в этот момент — я знаю. Чувства чуть ли не впервые сильнее меня самого — я теряю над собой контроль. Такого… никогда не было: мой intellectus молчит, но кричит мое сердце, и оно жаждет, чтобы все услышали его истошный вопль.       — Phropeta! — щебечет девушка, но я не оставляю попыток дотянуться до нахмурившегося Чимина:              — Почему ты хоронишь его раньше времени?! — не удерживается он, — Каждый из царевичей может погибнуть даже раньше Юнги, но без почестей! Без славы в истории! Никто из нас не станет таким героем, как он…! Нам суждено погибнуть его черной тенью!       — Так, может, мне изменить свой выбор, а?! — не голос — шипение, — Раз ты так хочешь славы! А я всего лишь хочу…! — ноги мои подкашиваются, я сам не замечаю, как срывается мой голос, а тело мое летит на влажный пол купальни, — …чтобы он жил.       Колени больно ударяются о мокрую плитку, плечи мои опускаются, а я начинаю быстро хватать воздух ртом: я себя не узнаю — я не был таким; мне трудно вновь собрать себя, мне трудно разглядеть в себе тот стержень, на котором я держался раньше… Может, его и не было вовсе. Может, все мои поступки — даже те, которые, как мне казалось, делают меня сильнее — это просто попытка прикрыть мою трусость? Может, я самозванец, а не великий пророк?       Во мне нет ничего хорошего, ничего! Мое существование — ошибка. Я жалею, что тогда, очень давно, острие царевича Кихона не коснулось моей кожи — уж лучше бы все закончилось тогда, уж лучше бы…!       Чимин присаживается напротив меня, и я чувствую его пальцы на своих плечах:       — Я не могу вообразить, что ты чувствуешь сейчас, пророк, — тихо шепчет мне царевич, пока тело мое трясется, — у тебя есть право прожить каждую эмоцию сейчас, но ты нужен нам сильным. Ты нужен сильным царевичу Юнги — ему нужно видеть, за что он сражается, ему нужно плечо, о которое он может опереться. Ему нужен тот, кто будет рядом с ним сейчас, а не тот, что прячется в воде, упуская оставшееся время, которое вам дано.       Армине опускается рядом с ним и обхватывает его за локоть — девушка мягко прислоняется лбом к его руке, волнительно смотрит на меня… когда они… успели?       — Но как я могу… бездействовать? Он… он погибнет из-за моего выбора…!              — Это воля Богов, — отвечает девушка, а затем ласково берет мое лицо в свою руку, — и ты не бездействуешь — ты будешь рядом со своим спутником. Это лучшее, что ты можешь сделать сейчас.       Я не хочу. Я не хочу мириться с этим. Я не хочу принимать это как должное. Я не хочу жить со знанием того, что это из-за меня…       — Завтра мы выдвигаемся в Кромансию, — Чимин тоже кладет свою руку на мое лицо, и в этот момент я чувствую… подобие успокоения: мои друзья рядом… они пытаются успокоить и поддержать меня — я… я впервые не один в момент, когда мне действительно плохо и страшно — я обхватываю их руки, но почему-то снова начинаю плакать.       В этот раз не только из-за царевича Юнги и своего выбора — в слезах этих многое: страх, благодарность, успокоение, волнение… разве может человек так много чувствовать в один и тот же момент? Да, отвечаю я сам себе — на то мы и люди, чтобы чувствовать разное.       — Пророк, — голос Армине совсем тих и нежен, — ведь и царевич Юнги выбрал тебя. Он знал, на что идет. Не вини себя, не вини… — ее горячие слезы оказываются на моем лбу — она быстро целует меня, успокаивает, — не вини себя, phropeta… вы не были властны над своим же выбором, вы бы не смогли иначе, вы бы сгорели…       Сердце мое становится тише, немного успокаивается. Сейчас я вытру слезы и пойду к своему возлюбленному — мы проведем этот последний мирный вечер вместе. Я знаю это. Я знаю, какие слова мы друг другу скажем, и я знаю, как мы будем смотреть друг на друга. Я знаю, что снова буду считать звезды в его глазах и выцеловывать созвездия на его бледной коже. Я знаю, что он со мной будет самым нежным и любимым. Я знаю, что сегодня вечером в его покоях время немного приостановится — мы немного обманем Богов, выкроим несчастные минутки, отведенные нам. Сегодня мы c ним забудемся и будем самыми счастливыми — я это знаю.       И теперь я… узнаю еще кое-что.       Это даже смешно — смеяться хочется истерически, надрывно! До слез счастья… Я задыхаюсь от собственных чувств и нахожу руку Чимина, сжимаю ее.       Смотрю в глаза Армине.       Боги мне только что кое-что показали.       — Армине… — я приглушенно смеюсь, чувствую, что схожу с ума от происходящего, — даже не вздумай так называть вашего ребенка.       Все это так глупо и как будто нереально, но царевич Чимин по-настоящему смущается.