Венец шести царевичей

Часть пути мы преодолеваем верхом на конях; облаченный в черное царевич Юнги следует первым из нас на таком же черном скакуне — ему не страшно шагать вперед, потому что он знает, что час его смерти наступит только после того, как он спасет Сенестию — думаю, это придает ему храбрости и отважности; мне тоже так спокойнее — пока он в безопасности.       Я не хочу думать о том, что пока он в безопасности, в опасности Сенестия. Если буду об этом думать — сойду с ума.       Я следую по правую руку от него на белой кобыле, пытаюсь не отстать ни на шаг — я всегда буду для него: чтобы подставить плечо, чтобы поддержать словом, чтобы быть рядом с ним, как он и просил. Он знает это — и это тоже делает его сильнее.       По левую руку от царевича Юнги царевич Намджун: он все еще чувствует вину из-за своего поступка, но теперь… теперь я полностью его понимаю.       — Я хотел лишь спасти нас, — признавался он мне под тенью раскинувшейся ивы в знойное утро, когда пот лился по моей шее, — слова царя Яконта были достаточно расплывчаты, — он смотрел на меня, нижняя губа его дрожала: он казался ребенком, — выбор пророка принесет победу Сенестии. Выбор пророка убьет того, кого он выберет, — взгляд его устремлялся сквозь меня, ему было страшно взглянуть в мои глаза, — это можно было трактовать по-разному. Что если это означало, что ты и… и не должен был выбирать из нас? Я не хотел, чтобы кто-то из царевичей… принял этот выбор. Я не хотел хоть чьей-нибудь смерти… и подумал. Что, если этот выбор распространился бы и на Амералана? — я тогда притих, внутри похолоднело, — что, если бы ты выбрал его…?       Я понял ход его мыслей и мне стало дурно: вдруг и правда…? Выбери я царевича Демантии, то никто из царевичей не был бы обречен на смерть. Тогда смерть легла бы на Амерлана.       — Но не только ты совершал тот выбор, — царевич тогда глубоко вздохнул, — царевич Юнги тоже его совершил, решив спасти тебя из плена Амерлана. Так тому и быть, — он хлопнул себя по коленям, — Видимо, Богов, действительно, не перехитрить.       Он быстро поднялся со скамьи — больше он не мог находиться рядом со мной: вина, хоть и оправданная им, была сильнее. А я ничего не смог ему сказать.       Я веду взглядом дальше — в аккурат за Намджуном следует царевич Чимин в окружении своей свиты — я знаю, что он боится смерти, как знаю и то, что она ему пока не грозит; охрана его тучна и грозна — становится страшно от одного только взгляда на них.       Армине, эта храбрая и удивительная девушка, следует за Чимином тоже верхом на коне; она вновь остригла волосы и теперь она похожа на настоящую богиню, которой не ведом страх: я горд за нее, я восхищен ею — если выберусь из этой истории живым, то закажу у лучших художников и скульпторов ее портреты: те, кто будет жить после нас, должны знать о ней.       — Если ты причинишь ей боль, — я глядел тогда на Чимина исподлобья, остановив его в одном из темных коридоров после вечерней трапезы, — я тебе этого никогда не прощу.       — Я не способен на такое, — он вырвался из моей хватки, сделал шаг назад, и я почувствовал… что-то не то; я почувствовал его отстраненность, его нежелание приближаться ко мне, — я никогда не смогу причинить ей боль.       — Ты знаешь о ее прошлом? — я чуть склонил голову, пытаясь рассмотреть в его лице правду: что-то не сходилось.       — Она рассказывает мне о своей жизни по крупицам. Я складываю их вместе и… и понимаю, что что-то в прошлом ее было страшным, ужасным, — он выдохнул, — но это неважно. Теперь у нее новая жизнь.       — Ты сможешь полюбить ее и дать ей столько же, сколько она тебе даст? — я не смог отступиться просто так: Армине для меня действительно очень важна — мне нужно было убедиться в том, что… в случае чего, мне есть на кого ее оставить.       Я знал, что Армине теперь сможет постоять за себя, она не пропала бы, но… мне хотелось, чтобы у нее была такая поддержка, какую она дала когда-то мне.       — Почему ты не думаешь, что я уже ее полюбил? — он сощурил глаза, и я увидел еще больше того, что он пытался скрыть от меня.       — Потому что этого еще не случилось. Что происходит, Чимин?       Он сделал еще один шаг назад от меня, и я увидел в нем пропасть:       — Мне пора прекращать… все это, — он указывает на нас, — я — мужчина. То были игры, шалости. Мужу не подобает вести себя так… с другими мужчинами. В моей стране это… В Ливандии мужчины не… наши Боги не позволяют такого, — он теряется в словах, путается — мое сердце разрывается, — мне пора найти себе жену и думать о потомстве. Забыть о детстве и развлечениях.       Я был развлечением? Нет, я знаю, что это было не так, я знаю, почему и по какой причине царевич так сказал, но это все равно слегка опалило меня. Мог ли я серчать на чужих Богов за их выбор? Я знал, что не могу. Но я не мог оставить своего негодования — почему… почему они решили так? Ответов не нашлось.       — Я не позволю тебе, — мой голос тогда вдруг погрубел, потому что я понял, что все это значит, — не позволю прикрываться Армине. Я не позволю тебе играть с ней. Я не позволю тебе использовать ее и с помощью нее…       — Пророк, — он поднял тогда голову и взглянул на меня без страха, — порой мне кажется, что ты самый большой слепой на свете, — он посмеялся, но в смехе этом не было ни грамма веселья — царевич почти был готов расплакаться, — Армине знает обо мне все. Она тоже сделала свой выбор. И я сделал. Мы решили, что раз не можем быть с теми, с кем действительно хотим…       Я чувствую себя обезоруженным, беспомощным, нагим…       — И это лучший выбор, который мы могли совершить, — он осмотрелся по сторонам, будто опасаясь, что мы можем быть замеченными, и прильнул ко мне — в этих объятиях я увидел все.       В этих объятиях я увидел даже кое-что больше — кое-что из его прошлого.       Кое-что, о чем он не хотел мне рассказывать: я увидел его взгляды на других мужчин, от которых ему становилось стыдно. Я увидел, как он терзал себя темными ночами, проклиная себя и молясь своим Богам для того, чтоб его избавили от этой боли, о которой он не смог рассказать даже мне. Я услышал, какие слова звучали рядом с ним от других мужчин его семьи.       Его свита, действительно, окружает его для безопасности.       Но не только от вражеских клинков, но и от его собственных желаний.       Они за ним приглядывают.       Я подхватил его крепче, как хватают людей после долгой разлуки, но эти объятия были другими — это было прощание.       — Твои Боги… — хотел было начать я, но царевич быстро меня прервал, зная, о чем я хочу ему сказать:       — Вот именно, Хосок, — заключил он, — это мои Боги, и я в них верю. Я не должен отворачиваться от них. Я царь Сенестии и Ливандии — я не должен очернить тех, кто выше меня. Я должен соответствовать, я обязан…       Мне хотелось сказать ему о многом, но я уже увидел, что Чимин совершил свой выбор бесповоротно: я увидел, каким камнем на груди это будет висеть на нем всю его жизнь; я увидел сны, которые только приснятся ему и от которых он будет долго приходить в себя; я почувствовал боль, которая с годами будет только усиливаться и раскалывать его.       …Но еще я увидел и свет — да, он будет. Если он достаточно постарается, свет в его жизни появится.       Мне захотелось тогда схватить его и вырвать из головы все темные мысли и прогнать его Богов, но я не успел — царевич уже шагнул за край пропасти, и мне не удалось протянуть ему руку: он от нее отказался.       — Чимин…       — Все в порядке, — царевич отдалился от меня, и я увидел его красивое лицо, на котором почти сияли слезы, — так будет лучше, — он хлопнул меня по плечу и сжал губы, — не переживай об этом. Армине позаботится обо мне. Я позабочусь о ней.       Я сглотнул и почувствовал, как проглотил камень:       — Если тебе требовалось благословение от меня, — губа моя дрогнула, — то я тебе его даю.       Я гляжу на солнце, которое почти добралось до зенита и смахиваю пот со лба — мы продвигаемся к северу, но зной следует за нами по пятам, подогревает нам спины; я мечтаю охладить свое тело в море не только, чтобы почувствовать живительную влагу, но и попытаться заглянуть в будущее — один раз… мне почти удалось увидеть то, что Боги прячут от меня.       Мне кажется, я уже почти близок…       Когда наше небольшое войско останавливается на привал, я невольно оборачиваюсь — царевич Сокджин бледен и задумчив; он замыкает нашу колону, и я вдруг хватаюсь за его мысли: их так много, что они почти выливаются из его головы и витают вокруг него. Я сжимаю губы и гляжу на Юнги перед собой — молча говорю ему о том, что скоро вернусь, он понимающе кивает и опускает поводья, спускаясь со своего жеребца.       — Царевич Сокджин… — я приближаюсь к нему верхом и, останавливаясь, спешиваюсь; мужчина глядит на меня в задумчивости, и я вижу его усталое лицо с синяками под глазами, — ты снова не спал…?       — Ты ведь и сам знаешь, — он мягко улыбается, — без пророка сон не приходит ко мне.       — Тогда сегодня жди меня у себя в шатре, — склоняю голову, — отчего же ты не спишь? — приближаюсь к нему, вглядываюсь в глаза и летающие под его волосами мысли… он многое хранит в секрете, но сейчас я вижу…       …его главную тайну.       Я вижу его совсем мальчишкой — тощий, бледный, самый младший среди своих братьев; когда жрица появилась во дворце и попросила себе младшего принца, удивлены были все — больше всех отец Сокджина, брат убитого во время междоусобной войны царевича Гимлюка.       Ее длинные волосы, голубые глаза, ее мягкая улыбка, когда она присела рядом с ребенком и заглянула в него, а я чувствую, что будто в меня…       Меня мурашит: я так давно не видел лика своей матери, я так давно не чувствовал ее так близко… отчего Боги позволили увидеть это только сейчас, через столькое время? Почему раньше мне были недоступны эти видения?       Она что-то прошептала тогда царевичу Сокджину — то, что навсегда изменило его и заставило потерять крепкий сон; с тем шепотом Вертиламея забрала детство у Сокджина и приоткрыла дверцы его истинного предназначения.       — Ты в порядке? — Сокджин сжимает мое плечо — когда я открываю глаза, я нахожу себя на земле с прикрытыми рукой глазами, — что Боги тебе показали?       — Так ты… виделся с моей матерью? — я чувствую, что горло мое сухое, мне срочно требуется вода — от этого голос мой хриплый, будто его просеяли через сито с песком, — что она тебе сказала?       — Много всего, — царевич склоняет голову, выдыхая: он чувствует облегчение, что завеса тайны немного спала, — что я стану царевичем, — усмехается, — в это никто не верил… особенно мой отец, — он помогает мне подняться, но я чувствую, что все еще слаб после путешествия по водам прошлого, потому он аккуратно придерживает меня за локоть, — отец куда охотнее поверил бы в то, что я умру, чем стану… царевичем. Точнее… подобием царевича — тусклым, полупрозрачным и невнятным.       — Не говори так, — я потираю свой лоб, — почему ты говоришь так?       — Разве это не правда? — он оглядывается вокруг, — у всех царевичей есть то, чего нет у меня. Мне жаль, что Миросу достался такой слабый правитель… Прости, что выплескиваю это на тебя, но…       «Мне больше некому» — он этого не говорит, но я это слышу.       Я перехватываю его руку и гляжу в глаза так, чтобы он смог увидеть в моих глазах самого себя таким, каким его вижу я, таким, каким он станет.       …Окровавленный меч в его руках, ярость на лице, чуть приоткрытые губы — тот, кем он станет.       Руки его не будут дрожать, мысли будут твердыми и дерзкими…       — В тот день, когда ты прекратишь жалеть себя и перестанешь оглядываться на других, ты поймешь, что ты уже… впереди, царевич Сокджин, — я облизываю губы, чувствую внутри засуху.       — Ты так говоришь, чтобы успокоить меня или потому что таково мое пророчество? — он усмехается.       — И то, и другое, — сглатываю, — иногда, чтобы пророчество свершилось, необходимо приложить усилия.       Царевич останавливается, и я вижу, как он вновь проваливается в свои воспоминания:       — У Вертиламеи было не так много пророчеств для меня, — он говорит медленно, разжевывая слова, — и все они… относятся к тебе.       Я вдруг гляжу на него, чувствую холодок — то, что она сказала ему тогда, мне недоступно; Боги не дают мне пробраться в тот момент и услышать каждое слово моей матери, как будто это мгновение специально стирают.       Я оглядываюсь и вижу, как царевич Юнги въедливо смотрит на нас, как следит за каждым движением — нет, не для того, чтобы контролировать меня на случай, если я сделаю что-то, что может ему не понравиться — нет, мой спутник не таков.       Он следит за нами на тот случай, если он вдруг понадобится мне, чтобы в ту же секунду оказаться рядом со мной. Он лишь ждет моего взгляда.       — И что же там…? — я вновь смотрю на Сокджина.       — Слишком рано, пророк, — он опускает голову, — но… но когда ты поймешь, то ты знаешь к кому подойти, — выдыхает, — …я сделаю то, что мне велено.