Венец шести царевичей

Я помогаю царевичу Чонгуку водрузить на него доспехи; в его шатре просторно и свободно, постель застелена на двух человек; снаружи мы слышим чужие голоса и шум от конниц, звуки тренировочных боев, лязг доспехов и копий.       Тут, внутри, пока мы еще не вышли, мы еще в нашем спокойном мире.       Снаружи все по-настоящему.       Он надевает легкий хитон, вышитый нитями с серебром, скрывая свое сильное крепкое тело, затем тянется за блестящим панцирем — я придерживаю его, пока царевич залазит внутрь него. Затем я опускаюсь на колени и связываю ремешками поножи на его голенях.       — Пророк… — его голос еще не был таким неровным, его тон даже удивляет меня, и я поднимаю голову, — я умру молодым?       Я сжимаю губы, не отвечаю ему. Возможно, он кое-что чувствует, возможно, Боги тоже шепчут ему что-то, что настораживает его.       — Отчего ты спрашиваешь? — я перемещаюсь к другой ноге, чтобы надеть защиту под колено, — тебя что-то тревожит?       — Наверное, неправильно спрашивать о своей смерти у пророка, верно? — он почти посмеивается, — наверное, неправильно знать о том, что скоро ты умрешь, — он покачивает головой, и наши мысли совпадают — мы думаем о царевиче Юнги, — просто я кое о чем подумал. Когда свеча горит ярко, она сгорает быстро. Вот, о чем я подумал, пророк.       — Я хочу, чтобы ты перестал об этом думать, — я разгибаю колени, — все, что ты можешь знать сейчас — ты уйдешь без сожалений. Когда — я не отвечу тебе.       Сердце мое сжимается: когда этот час насупит, он будет еще молодым — седина не коснется его волос, морщины не лягут на его гладкое лицо.       Боги не позволят ему слишком долго сиять.       Я сжимаю его плечо, и вместе мы выходим из шатра; я представлял военный лагерь именно так — поле шатров, дрожащих на ветру, струи дыма и тысячи молодых солдат, которым не терпится вступить в бой: многим легче сразу шагнуть в пропасть, нежели ожидать момента, когда тебя туда скинут. Я могу их понять.       Когда мы движемся к штабу, я ловлю взгляды воинов на себе; думаю, я вселяю в них надежду, потому пытаюсь показаться уверенным — надеюсь, хотя бы это выходит у меня неплохо: еще не было такого, чтобы настоящий пророк участвовал в военных сражениях на стороне царевичей Сенестии.       Мне бы хотелось не подвести их ожиданий, мне бы искренне хотелось увидеть то, что остановило бы войну еще до ее начала, но я не властелин видений — я вижу только то, что Боги могут мне показать. Когда мы проходим мимо, на плече у многих юнош я вижу руку смерти. У многих над головами почти сияют победные лавровые венцы. Многие не вернутся домой такими, какие они сейчас.       Внутри шатра со штабом многолюдно, и первое время мы с царевичем Чонгуком теряемся — здесь, помимо шести царевичей, многие военноначальники наших царств и дружественных союзников; здесь собрались храбрые мужи и прославленные герои прошлых лет, которые видели не одно сражение и прошли через страшную междоусобную войну, которая пришлась на мое детство. Я вижу знакомое лицо, и мы обмениваемся кивками — царевич Оводоса Лефий тоже здесь.       Лица собравшихся серьезны, напряжены; меня также встречают с тяжелыми взглядами, и я их понимаю — все еще трудно поверить, что какой-то пленник в прошлом сейчас вправе принимать серьезные решения государственного уровня: я и сам до сих пор с трудом могу поверить в это; кто-то во мне видит самозванца и пустышку; кто-то, как и многие войны в лагере, видит во мне надежду.       Я ведь судьба Сенестии.       Так смешно.       А вот моя судьба сидит во главе стола переговоров — царевич Юнги в доспехах выглядит грозным и серьезным; я хочу отругать себя за эти мысли в такой час, но сейчас я им любуюсь — настоящий царевич, настоящий герой… это мой выбор.       И с моим выбором никто не смеет спорить — так я и сделал своего возлюбленного главным полководцем этой войны; даже царевич Намджун не смог этому препятствовать.       Главное место по правую руку от моего спутника свободно — оно для меня; когда я прохожу к нему и устраиваюсь рядом, я ловлю на себе недобрый взгляд военноначальника из Ливандии, который сидит рядом с царевичем Чимином. Я специально кладу свою руку на стол, чтобы наши с Юнги кольца точно можно было увидеть — нам скрывать нечего; в военном деле это будет даже более опасно: тот, кто выбрал нашу сторону, должен знать, с кем будет сражаться бок-о-бок и чью жизнь он будет защищать.       В конце концов, мы с царевичем Юнги делим один шатер, одну постель — даже если многие не слышали о нашей церемонии обмена кольцами, слухи рано или поздно дойдут до каждого воина.       Мне кажется, что тот военноначальник даже фыркает и отводит лицо в сторону — это не остается не замеченным со стороны царевича Юнги, я под столом едва заметно прикасаюсь своим коленом к его колену: он не должен терять самообладания по таким пустякам.       Свое колено он направляет к моему, прижимается плотнее.       Успокаивается.       Мы выдыхаем, и военный совет начинается.       Мне все еще трудно поверить, что это правда, что война действительно идет и боевые действия совсем недалеко от нас.       Мне все еще трудно поверить, что совсем скоро я не смогу вот так же прислоняться коленом к колену моего спутника.