Венец шести царевичей

Я рассказал военному совету все, что узнал об Амерлане за время нахождения в плену у него; Армине тоже выступила с речью — я чувствовал ее волнение, но она держалась отлично.       Девушка никогда прежде не держала слово на военном совете при мужчинах, но ее слушали внимательно и с уважением — это меня восхитило.       Все, что есть в Армине, восхищает меня.       Наши слова помогли царевичам и полководцам более детально понять, с кем мы имеем дело; раньше царевич Амерлан казался легендарным мифическим героем без изъянов — мы открыли глаза на то, что он все же не богоподобен, что он — обычный человек со своими недостатками.       Его главное слабое место — его самолюбие, закрывающее ему глаза, точно повязкой; повязка эта соткана из золотых нитей жадности и самолюбования, уверенности в своем совершенстве; она едва прозрачна, поэтому мы попытаемся пустить ему пыль в глаза.       Один военноначальник сказал, что вся война основана на лжи, и я надолго запечатываю эти слова у себя в памяти — в эпоху царствования царевича Яконта я прочел много книг по военному искусству, но все книжные знания не стоят и грамма опыта, который приобретается на военном поле.       Шесть царевичей прислушиваются к словам старшего поколения, и на совете мы вырабатываем стратегию — не знаю, нравится она мне или нет, но… прикосновение царевича Юнги под столом вынуждает меня поверить ему.       Он изменился, когда началась война.       Я знаю причину — ему суждено стать великим воином: теперь, очевидно, сами Боги шепчут ему дальнейшие действия, и он к ним прислушивается       Когда ночь опускается на наш палаточный лагерь и очередной день клонится к своему завершению, когда мы оказываемся вдвоем в нашем шатре, я выдыхаю: это был очередной день, когда у меня не забрали царевича.       Но это был еще один день, когда Сенестия страдала от набегов войска Амерлана: сейчас он грабит самые северные наши города, пополняя запасы провизии, которые исчерпались, пока войска подходили к границам; мы знаем о его действиях и намеренно выжидаем: когда возможно напасть, нужно создавать видимость, будто это невозможно; когда мы рядом, нужно заставить врага поверить, будто мы далеко; когда мы далеко, нужно заставить его верить, будто мы рядом.       Мы надеемся, что Амерлан достаточно ослеплен собой же, чтобы осознать, что мы совсем близко и готовимся к ответу.       Военноначальники оценивают масштабы вражеского войска, просчитывают стратегию и ожидают прибытия подкреплений со всей Сенестии: ожидание мучительно, но вынужденно. Нам доносят о потере городов в кромансийских провинциях, но мы смиренно допускаем наступление и подпускаем их к городу, к которому, как мы думаем, царевич намерен двинуться.       А дальше…       Мысли мои немного разлетаются по сторонам, и я не успеваю их схватить — это царевич Юнги кладет свои руки мне на талию, пока я лежу у него на груди и всматриваюсь в его бледное лицо в закрытыми глазами: он так спокоен… слишком спокоен.       — Ну, и каково это? — я улыбаюсь и кладу подбородок на свои сложенные у него на груди руки, пока его пальцы гуляют по моему телу, — быть избранным пророком, а? — хохочу.       — Это лучше всего, — он сонно отвечает мне, приоткрывая глаза, — Хосок…?       — Да, мой спутник? — улыбаюсь.       — Ох, не стоит так называть меня, — не сдерживается и хохочет.       — Это слишком, мой спутник?       — Слишком.       — Хорошо, тогда я так больше не буду, мой спутник!       — Невыносимый! — он полностью открывает глаза, — Хосок…?       — Да?       — Ты… ты видишь… как это случится? — он сглатывает, — ты видишь, как… это произойдет?       — Сколько бы я не пытался… сколько бы я ни силился увидеть… — я выдыхаю с тяжелым сердцем, — если бы я только знал…       — Ты не сможешь изменить то, что предначертано, — он глядит перед собой, — может быть, поэтому и не видишь. Боги догадываются, что ты просто так меня не отпустишь, — улыбается.       — Это уж точно! Пусть не рассчитывают на легкую победу — пророк против сил небесных, кто кого, а? — я вытягиваю руки и прикасаюсь к волосам царевича — его пальцы на моих ягодицах: это мог бы быть наш самый обычный вечер во дворце.       Но нет, мы — на войне. Мы в палаточном лагере. Мы сейчас говорим о скорой смерти Юнги. Нет, уму не постижимо, нет! Этого не произойдет, я этого не допущу!…       Я притягиваюсь к его губам, закрываю глаза: не хочу сейчас ни видений, ни мыслей о том, что это может быть наш самый последний вечер — я хочу быть со своим спутником, только и всего.       Он сцепляет свои руки на моем торсе, прижимает мое тело к своему плотнее и мягко отвечает на поцелуй: то прикосновения молодых зеленых листиков, то прохладный горный ручеек в знойный день, то мягкий луч солнца в пасмурное утро.       — Царевич… — я нехотя отдаляюсь, аккуратно дотрагиваюсь до его плечей, — ты ведь тоже заметил взгляд ливадийского полководца Вардоса? У них — другие Боги.       — И что? — он и впрямь не понимает, и мне бы хотелось рассказать ему про Чимина, но отчего-то мне кажется, что ливандийский царевич не хотел бы этого.       — Их Боги не одобряют такого союза — мужчины и мужчины, — объясняю я аккуратно.       — Но наши одобряют? — ухмыляется.       — Ну да, они, вроде как, не против, — я легко смеюсь, но почти сразу становлюсь серьезным, — я к тому что… вдруг, это сыграет свою роль…? Вдруг Ливандия не станет оказывать ту поддержу из-за…       — Из-за того, что мы обменялись кольцами? — царевич фыркает, и меня действительно удивляет его наивное непонимание.       — Когда дело касается Богов и веры, люди обычно очень… щепетильны и ревностны, — я провожу пальцами по его лбу, поглаживаю его черные волосы, любуюсь им, — может, нам стоит… не показывать это так явно…? Вокруг много людей и части из них может быть не понятно… мы можем быть непонятны, — подбираю я слова, — Сенестия должна быть единой в своих стремлениях. Над Ливандией другие Боги, и мы должны уважать их традиции и взгляды. Мне бы не хотелось, чтобы такая мелочь…       — Мелочь? — он приподнимает брови, задумывается. — Хосок. Мой выбор не может быть мелочью, я принял его серьезно и осознанно. И я не собираюсь стыдиться его или прятать. Разве они не должны уважать мои традиции и взгляды? Я ведь царевич, в конце концов?       Последнее предложение звучит так неубедительно, но в то же время грозно, что оба мы не удерживаемся и начинаем вдруг хохотать — я роняю голову на его грудь, слышу его смех и почти схожу с ума от абсурдности всей ситуации…       Царевич кладет руки мне на волосы, поглаживает их — я в мурашках. Я люблю, когда он ко мне так прикасается. Я люблю, когда он ко мне прикасается, если его прикосновения это, конечно, не удушение, какое было в первый день нашего знакомства — я смеюсь еще и от этих мыслей.       — Ты меня понял, да? — он тихо проговаривает, — я не собираюсь идти на уступки в этом плане: ты — мой спутник. Я не собираюсь этого скрывать. Это не делает меня хуже или лучше.       Это — правда. Я с ним соглашаюсь и…       Мне жаль, что я не вижу очевидного.       Это не делает моего царевича хуже или лучше.       Это показывает его единственную слабость.       — Ты же сказал, что «мой спутник» — это слишком? — я улыбаюсь, поднимая взгляд, — или мне показалось, мой спутник?       — Прекрати! — закатывает глаза, подтягивая мое тело ближе к себе.       — Или будет лучше «мой возлюбленный»? — я опираюсь о локти, приподнимаясь, — или «мой царевич»? — задумываюсь, — нет, придумал! Лучше всего — «моя звезда и моя вселенная»! Как тебе?       — Нужно было все-таки тебя придушить в тот раз, — проводит большим пальцем по моему лицу, по моей нижней губе, останавливается там, чуть нажимая на нее.       — Согласен. Нужно было придушить, — усмехаюсь и быстро притягиваюсь к губам.       Мне хочется остаться на них на бесконечность и чуть больше, мне бы хотелось с головой нырнуть в объятия, мне бы хотелось уснуть с ним вместе, но я чуть отстраняюсь:       — Пока мы с тобой милуемся, мой спутник, царевич Сокджин не может уснуть, — я снова быстро целую его — на этот раз в лоб, — я должен побыть с ним.       — Он как ребенок, — он фыркает, закатывая глаза, но сразу же расцепляет руки: он не перестает меня удивлять — то, как легко он отпускает меня к другим, не задает вопросов, чем мы занимались, хотя ему прекрасно известно о том, что было до него…       Я привязан к нему, но чувствую такую свободу, о которой и не мог мечтать.       — Я вернусь, как он уснет и… — игриво улыбаюсь, — если ты еще не будешь спать, то…       — Так вот, что значит, быть родителем, да? — тихо посмеивается, когда мы привстаем — он держит меня за руку, помогает подняться, потом поправляет тунику на мне — не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось, так не хочу…       — К счастью, мы миновали с тобой период, когда дети капризничают и плачут всю ночь напролет, но нам и правда нужно выкраивать минутки, чтобы побыть вдвоем, — я снова целую его, прежде чем выйти из шатра…       Его следующие слова почти выбивают меня из колеи.       Их я не мог ожидать, предвидеть.       — Вот бы у нас и правда был ребенок… — быстро произносит Юнги, но потом начинает качать головой, — забудь о том, что я сказал. Это в любом случае невозможно, так что… просто забудь.       Я опускаю руку на его грудь, прижимаюсь к ткани на его теле, пытаюсь услышать его сердцебиение… быстрое.       Мое такое же.       А еще больно.       Нам никогда не воспитать ребенка вместе — невозможно по многим причинам.       — Ты был бы лучшим отцом, Юнги, — слова обжигают мои губы: ему никогда не услышать заветное «папа», он никогда не подержит младенца на руках, он никогда не узнает радость отцовства.       Боги не оставили ему такой возможности.