Глава тридцать седьмая
31 августа 2022 г., 00:00
Боги дают увидеть мне то, что дозволено.
В одну ночь я вижу то, как Амерлан направляется к Варнаси — к крупному кромансийскому городу-крепости: если они возьмут его, у них будут явные преимущества; город находится в скалистой местности среди лесов — южные границы Кромансии не так далеко.
Если они возьмут этот рубеж, то мало что сможет остановить наступление Амерлана к столице Сенестии; медлить больше нельзя.
Я рассказываю о своем видении царевичу Юнги, он молча кивает мне: полководцы это предвидели; такова и была стратегия.
Мы снимаемся с позиций и приближаемся к Варнаси с южных границ, обосновываемся в тылу и с тревогой смотрим на север — туда, где сейчас Амерлан; царевич Намджун крайне хмур и черств со всеми — это город его детства, и он не намерен отдавать его так просто.
У нас нет численного преимущества, наши силы равны — оттого полководцы принимают решение разделить имеющиеся войска: часть идет в битву — одна из задач не позволить войску Амерлана воссоединиться.
Я провожаю на бой царевича Чонгука, царевича Тэхёна и царевича Намджуна — Чимин, Сокджин и Юнги остаются за стенами Варнаси, укрепляя позиции и подготавливая город к осаде; пока воины с молодой бурлящей кровью скачут навстречу врагу, я провожаю взглядом длинную вереницу мирных жителей, которые с узелками на плечах отправляются в скалы или ближайшие южные города — таково распоряжение царевича Юнги: даже я не знаю всех его планов, он не особо распространяется.
Тот, кто может воевать, остается в городе и облачается в доспехи. Местные жители проводят нас по улицам города и показывают все потаенные места и слабости в защите; мы с царевичем Юнги лично проверяем все водопроводные проходы и решетки.
Царевич Юнги узнает месторасположение всех колодцев города.
Я разыскиваю купальни и провожу много времени в воде, но Боги не показывают мне то, что будет происходить. Я ведь вода — я вижу прошлое, настоящее и будущее — до этого я редко когда видел то, что происходит в тот же самый момент времени.
Разделившееся войско принимает бой: я вижу кровь на лице Чонгука, но он не ранен — кровь вражеская; Боги оберегают его на поле боя и его руками уничтожают демантийцев — десятки молодых юнош, оторванных от дома…
Чонгук — оружие в руках кровожадных заскучавших небесных жителей. Царевичу не страшны ни смерть, ни ранения — он попросту не замечает опасностей и убирает с пути всех, кто попадается ему на глаза.
Я вижу, как горят его глаза, как горит он сам — именно так, как он когда-то мне сказал: тот, кто ярко горит, быстро сгорает… но нет, это не произойдет ни во время этой битвы, ни во время этой войны — Боги еще не успели наиграться им.
Тэхён аккуратен, незаметен, но искусен — он едва просвечивающая тень, которая тоже пачкает свои руки в крови; его недобрый взгляд и сильные руки пугают врагов, но все это дается ему не так легко, как младшему царевичу; Порой ему приходится вырывать свою жизнь в последний момент, но Чонгук старается быть рядом. Вот его настоящий щит.
Намджун ведет войско за собой и мощным клином разделяет противников на две части, отрывая силы друг от друга — я вижу это и восхищаюсь им; Намджун, отважно передвигающийся на коннице, все равно что спаситель родных земель — он явно хочет положить конец всему в этой битве и не допустить Амерлана к Варнаси: я хочу прокричать ему сквозь расстояние между нами, чтобы он не переоценивал свои возможности и силы…
…Он меня не слышит.
Я вижу, как копье пронзает его незащищенную руку, как он валится с конницы.
Я хочу закричать под водой, я чувствую, как заканчивается воздух в легких, но не могу перестать смотреть; царевич падает на землю, к нему приближаются враги…
Битва продолжается? Что там происходит?
Видения ускользают — мне больше нечем дышать, я тянусь к ними руками, хватаюсь пальцами, но передо мной лишь вода купален, которая перестает проводить меня в те места; меня вновь тянут наверх, и я быстро дышу, чувствую жжение в груди…
— Это было трудно, но битву мы не проиграли, — констатирует мне холодный голос царевича Юнги, что присаживается на бортик в купальне, — только разозлили Амерлана.
— Что с Намджуном? — я тру глаза, — он выжил?
— Думаю, Армине и ее kissos подлатает его, — царевич улыбается, — он жив, но его хорошенько взгрели. Хосок. Я отдал приказ отступления.
— Ты… ты что? — мне кажется, что я ослышался — то эхо в купальнях или он действительно отдал приказ отступать, когда у нас не такие большие потери?
— Вся война построена на лжи, помнишь? — выдыхает, — сделаем видимость, что потери гораздо больше, чем есть на самом деле. Амерлан рассержен нашей непокорностью, а еще он рад, что вынудил нас отступать, — он опирается о бортик купальни, глядит на меня, — ты веришь мне? Веришь в то, что я делаю?
— Верю, — я смотрю на него, и кладу свою руку поверх его ладони, — верю в то, что ты приближаешь тот самый день.
— Никто не знает, когда именно он наступит. Может быть, не во время этой войны, а?
Мы оба знаем, что нет.
***
Царевич Юнги точно знает, что делает — от этого мне даже не по себе. У меня складывается впечатление, что теперь Боги шепчут ему что и как делать — возможно, он этого не осознает. Варнаси окружили и начали осаждать с севера; когда я поднимаюсь на крепостные стены и окидываю взглядом войско Амерлана, мне становится не по себе — фаланги воинов располагаются до самого горизонта, до самых скал, с которых они спустились: у нас очень невыгодное положение — трудно гнать в гору такое количество воинов, трудно будет заставить их отступать, но Юнги, кажется, и не планирует обращать их в бегство… Пока что. До нужного часа. За нами южные границы Кромансии, земли Ливандии и Брадоса, за нами вся Сенестия — мы не можем дать ей пасть. Это может продолжаться долгие месяцы — осада города обычно небыстрое дело. Я снова разрываюсь от чувств: каждый новый день осады приносит новые жертвы. Каждый новый день осады дарует нам с Юнги время. Мы не можем дать армии Амерлана окружить нас, поэтому раз в несколько дней случаются бои, во время которых сенестийцы откидывают демантийцев, но я понимаю, что все это — лишь игра, лишь видимость… Юнги не раскрывает всех своих планов: я не переживаю по этому поводу, я ему доверяю — часть моей души у него в руках; если он этого не говорит, значит, так нужно. Все это — большая ложь, которую придумал царевич Юнги. Он не посвящает в свою тайну никого, кроме, быть может приближенных полководцев. Но все безгранично верят своему военноначальнику: царевич удивляет меня своими пылкими речами для воинов, он удивляет меня своими рассуждениями на военных советах, он удивляет меня своим бесстрашием и непоколебимостью. Разве можно влюбиться в того, кого уже и так любишь?***
Я тоже принимаю бой — в конце концов, я тоже мужчина. Юнги долго отговаривает меня от этого, но я стою на своем Неожиданно, но царевич Чонгук поддерживает меня: мы оба помним наш разговор, и мне ставится легче — рядом с ним мне вряд ли грозит опасность. Но поле боя это совершенно не то, что я ожидал; меня оглушает криками и воплями; наша с Чонгуком конница похожа на колесницу смерти — копья царевича летят один за другим, пронзая насквозь бойцов, пока я крепко держусь за бортики повозки, а глаза мои горят: должен ли я убивать неприятелей? Могу ли я лишать жизни? Вправе ли я забирать то, что было даровано Богами? Тогда зачем я тут? Я отражаю щитом стрелу, летящую прямо в меня, потом слышу от врагов пожелания умереть: уж чему-чему, а ругательствам на демантийском я научился у Армине; но даже эти пожелания остаться без головы не увеличивают во мне желание убивать — мне хочется, чтобы Чонгук развернул нашу конницу и доставил меня обратно, но слов моих не слышно — наших коней сбивают чужие кони; лицо демантийца за вражеской конницей залито кровью и лишь два огромных белых глаза подсказывают нам с Чонгуком о том, что тот не в себе — война похитила у него остатки рассудка. Наша конница оказывается перевернутой на земле, перепуганные кони пытаются встать с земли и тянут повозку за собой, и я валюсь навзничь — меч будто прирастает к моей руке, но вряд ли я в силах его поднять и пронзить им хоть кого-то; Я быстро падаю на спину, поднимаю над собой щит — один из воинов ударяет по мне копьем, но я вовремя защищаюсь. Я чувствую, как на лицо мне капает что-то горячее — когда я убираю щит, понимаю, что это его кровь. Чонгук стоит позади почти с сумасшедшей улыбкой и ногой отпинывает убитого врага, который валится на землю; царевич подбегает ко мне и помогает подняться, подает свою руку — я не в себе, мысли мои не могут встать в ровный ряд, и в этот момент мне кажется, что я лично подписал смертельное распоряжение, согласно которому я не вернусь с поля боя. Кому и что я жаждал доказать? Я — не воин. Хотел проверить, как я поведу себя в бою, не струшу ли? — Чонгук! Хосок! — я оборачиваюсь и вижу мчащегося к нам верхом Тэхёна — он на ходу подает свою руку мне, и я запрыгиваю на коня позади него; Чонгук не видит и не слышит нас — сражение полностью поглощает его — мы с царевичем Асмии оставляем его за нашими плечами. — В нем сейчас мало от Чонгука, — говорит мне Тэхён, направляя коня к тылам. — Или это и есть истинный Чонгук? — я хватаюсь за его плечо одной рукой — всадник подает мне копье, которое я хватаю другой рукой, но я и не думаю его использовать… …Пока не наступает следующая секунда; стрела разрезает воздух рядом с моим ухом, я и не успеваю опомниться, как рука моя замахивается и отправляет копье туда, откуда прилетела стрела. Я не могу поверить в то, что попадаю — копье насквозь пробивает горло неприятеля и прибивает того к земле… Я убил. Убил человека. Он пытается сопротивляться смерти и хватается за окровавленное горло, но совсем скоро движения превращаются в предсмертные судороги: в какой-то момент мне даже кажется, что я слышу его приглушенный стон, тихий вопль. Мне становится плохо, я чувствую себя ужасно — я недостаточно мужественен, чтобы отбирать чужие жизни и с гордостью принимать то, что принес кому-то смерть, но еще я и недостаточно труслив, чтобы всю войну просидеть в окопах и тылах. Битва заканчивается вскоре после того, как Тэхён доставляет меня к стенам Варнаси; сражение окончилось ничем — армия Амерлана не продвинулась вперед, мы не отбросили их назад: это была очередная бессмысленная кровавая бойня. Я долгое время не могу прийти в себя: меня пугает эта жестокость, эта бессмысленность, эта глупость всего происходящего… чего ради эта война? Амерлан жаждет сделать свою империю великой и вписать ее имя в историю, но вся доблесть Демантии пишется кровью воинов, которые всего лишь служат его царю. Сколько все это будет продолжаться? Как долго будет продолжаться парад смерти и умертвленных тел? Меня окатывают водой из ведра, и я возвращаюсь в человеческий мир; царевич Тэхён ставит ведро на землю и подходит ко мне, чтобы вытереть чужую кровь с лица. Царевич Асмии слишком сильно изменился за последнее время — он наконец-то стал самим собой: теперь это не легкомысленный праздный шут — теперь это муж, который взвешивает каждое свое слово и глядит на мир черным взглядом. — Смерть на поле боя доблестная и героическая, — он аккуратно вытирает мне лицо, потом полощет окровавленную ткань в воде, — такие воины сразу же попадают к Богам. Для них заготовлено лучшее место наверху. Не переживай о том… — Я принес смерть, — холодно проговариваю я. — Они пришли за ней сами. Они на нас напали. Они грабят наши земли и убивают наших женщин и детей. Они хотят захватить нас и стереть Сенестию из летописей, — проговаривает он твердо, и я опираюсь о его возмужавшее тело, — не забывай о том, что происходит. Ты просто защищаешь свой дом. В войне нет ничего доблестного. Ничего. Мне не суждено стать героем именно поэтому — я буду сторониться таких геройств до самого конца. — Но ведь можно… можно и другим способом… — Нет. Нельзя, — Тэхён непреклонен, — ты сам знаешь царевича Амерлана, — он глядит через мое плечо, будто пытаясь высмотреть фигуру противника в груде тел и перевернутых конниц, — никаких переговоров или мирных соглашений, — он хлопает меня по плечу, подбадривая, — теперь ты — настоящий мужчина. — Если сущность настоящего мужчины заключается в том, чтобы уметь убивать… — я дрожу. — Я не об этом, — Тэхён сглатывает, — настоящий мужчина может отколоть часть своей души для того, чтобы защитить то, что ему дорого. Ты сделал это сегодня ради Сенестии. Царевич Асмии отходит от меня и бросает окровавленную ткань в грязную воду, я вижу, как взглядом он рыщет вокруг, разыскивая кого-то: — Пророк, — Тэхён едва слабо улыбается, глядя на меня издалека, — это скоро закончится.
