Венец шести царевичей

Мы проигрываем битву за битвой — армия Амерлана наступает, а наши войска перемещаются за крепостные стены.       Царевич Юнги смиренно выжидает — на нем нет ни беспокойства, ни тревоги; когда я переплетаю наши пальцы, его спокойствие передается и мне: он определенно знает, что делает.       Иначе он бы не был спасителем Сенестии.       Царевичи тревожны — все, кроме Чонгука и Сокджина: первый жаждет битвы в любом ее проявлении и продолжает гореть, второй пуст и невзрачен, будто он знает исход.       Намджун пытается переубедить Юнги отступать, Чимин поддерживает его, но Юнги стоит на своем; когда взоры обращаются ко мне, и военный совет жаждет услышать совет самого пророка, сына Вертиламеи, я не думаю долго — я поддерживаю Юнги.       Наступают долгие и мучительные дни осады… запасы истощаются.       Наконец царевич Юнги объявляет то, что мне стало известно в видениях не так давно — мы отступаем. Мы сдаем Варнаси. Передвигаемся к южным границам.       В последнюю ночь перед отходом во сне я вижу тысячи зажженных огней, я слышу треск дерева, чувствую запах смерти… Но не беспокоюсь.       Армия Амерлана тоже истощена долгой осадой, запасы провизии заканчиваются, а ближайших городов для набегов здесь попросту нет — царевич Юнги специально выматывал их ресурсы.       При отступлении все колодцы травят ядом. Оставшийся скот зарезают и оставляют гнить на улицах — зловонный запах и вероятность болезней быстро заполнит улицы Варнаси: здесь невозможно будет остаться надолго. Всю провизию — всю до последнего зернышка — выносят из города через южные стены. Мы оставляем врагу не город, а лишь название от него, призрака, пустышку, но мы не пускаемся в бегство.       Когда ночь настигает нас, все наше войско останавливается огромным лагерем у подхода к Варнаси; враг уже внутри — мы понимаем это по огням и слышим рассказы наших разведчиков.       Царевич Юнги отдает странный приказ: нужно разжечь как можно больше огней и костров. Лес, где мы останавливаемся, становится светлым от огня — демантийцы со стен Варнаси должны видеть, как нас на самом деле много — мы простираемся по всему лесу до самого горизонта.       На следующий день мы тщательно присматриваемся к стенам покинутого нами Варнаси — воины выбрасывают через стены трупы животных, а через ворота выносят павших товарищей: отравленная вода в колодцах сделала свое дело.       Царевич насторожен, аккуратен. Кажется, даже каждый его вздох выверен и рассчитан — он тих даже в нашем шатре, он будто не со мной. Одно мое едва заметное прикосновение, и он расслабляется, прикрывает глаза:       — Все идет по плану, царевич? — я вглядываюсь в его лицо, едва прислоняясь плечом к его плечу, и он быстро кивает:       — Я все время в своих мыслях и так мало с тобой, — он почти извиняется, выдыхает, — я постоянного прокручиваю в голове трактат о военном искусстве, которому меня обучали, — он глядит на меня, — «Военачальник, который выигрывает сражение, прежде чем сражаться, много размышляет в своем храме» — так там было написано. Потому много думаю, — он едва ударяет себя по виску, — вот тут… в голове я уже выиграл. Но боюсь быть слишком самоуверенным. Потому тщательно слежу за всем, что может пойти не так.       — Тебе не нужно оправдываться или извиняться передо мной, — я быстро качаю головой, — мне достаточно просто быть рядом с тобой, — выдыхаю, склоняя голову, — где же твой храм, где ты думаешь обо всем? Носишь его с собой? — усмехаюсь.       — Везде, где рядом ты, там и есть мой храм, — слабо улыбается, — ты носишь в себе голоса Богов, но ты не от того мой храм, — я вслушиваюсь в его голос и присаживаюсь перед ним на колени, обхватывая пальцы. — Ты мой храм от того, что рядом с тобой я верю в лучшее. Хосок.       — Юнги.       Мы молчим мгновение, вглядываясь друг в друга.       Мне становится тревожно.       — Отчего мне кажется, что ты сейчас знаешь о будущем больше, чем я? — я хмурюсь. — отчего мне кажется, что ты видишь, что там будет…?       — Я не вижу и не знаю этого, я не пророк, — он улыбается, — но я чувствую, что…       — Юнги, — я с силой сжимаю его руки, приподнимаясь, — скажи мне. Скажи мне, когда мы в последний раз… скажешь?       — Скажу.       — Пообещай мне, что скажешь.       — Мы не даем друг другу обещаний, Хосок, — напоминает, и я соглашаюсь, застываю рядом с его лицом и прислоняюсь носом к его щеке.       — Тогда не нужно обещаний. Я просто буду верить, что ты предупредишь меня.       — Это что-то изменит? Ничего это не изменит, — выдыхает, — Хосок, — он чуть приподнимает голову, — как ты смог сделать тот выбор? Не обо мне. Об Амерлане. Остаться с ним или вернуться к нам?       — Я понял, чего я хочу, когда мне предложили то, в чем я не нуждаюсь, — кладу руку на его шрам, провожу по нему, — а как ты сделал выбор обо мне?       — Я понял, что не хочу более ничего. И нуждаюсь только в этом.

***

      Во вторую ночь царевич Юнги отдает еще более странный приказ: теперь костров зажжено вдвое меньше, хотя численность наша не изменилась — огонь виднеется в основном у самых южных палаток; самые северные, самые близкие к Варнаси, те, где располагаемся мы, тонут в ночной темноте и гнетущей тишине.       В эту ночь мы с царевичем Юнги не спим — я в страхе ожидаю от него слов, что эта наши последние часы вместе, но он сохраняет молчание; потом я понимаю, что это была пиковая ночь — нельзя было допустить, чтобы Амерлан купился так рано…       …Все станет понятно на следующую ночь.       Мы рассредотачиваемся; огромное сенестийское войско располагается полукругом, прячась в раскидистых кромансийских лесах — я все понимаю, я понимаю задумку моего возлюбленного: мне даже хочется захлопать в ладоши от восторга и его ума, но еще слишком рано… получится ли? Осуществится ли план?       Когда наступает вечер третьей ночи, я в страхе смотрю на своего спутника, который отдает последние распоряжения и вдохновляет бойцов своей речью — его слова пробуждают и во мне этот невероятный дух, который жаждет защищать нашу родину; в эту ночь зажигается лишь с десяток костров далеко от нас.       Когда мы слышим грохот, лязг доспехов и топот копыт, я смотрю на Юнги и улыбаюсь ему: его план сработал.       Амерлан, обведенный вокруг пальца, полагает, что мы бросились в бега и поспешно отступаем, но он и не представляет, что мы остаемся на том же самом месте и что армия наша все так же огромна, но и поджидает неприятелей, заманивает в ловушку.       Войско Амерлана, должно быть, ослаблено: мы не оставили им ни провизии, ни воды; они находятся в чужих землях, им нечего защищать, не за что отдать свою жизнь — их желание нагнать нас лишь отчаянная попытка создать видимость их всесильности.       Мы замираем в тишине и пропускаем их все дальше в лес по широкому вытоптанному тракту, где за каждым деревом их ожидает боец, готовый отдать жизнь за Сенестию… Я вижу Амерлана издалека — он следует первым; всадник в тяжелых доспехах и с белым плащом позади. Суждено ли ему умереть в эту ночь?       Я вижу, как его конь останавливается перед поваленным на тракте деревом, с замираем жду того момента, когда он прочтет высеченную на нем надпись:       «Войско Амерлана встретит здесь свой конец» — Армине помогла составить мне это предложение на демантийском.       Секунда, две…       Царевич Юнги отдает приказ, и лес становится живым; разгораются заранее подготовленные костры, которые отрезают путь к отступлению.       Тысячи воинов бросаются к тракту, окружают поредевшие ряды неприятелей, и начинается настоящая битва, в которой уж не разглядеть ни строя, ни фаланг.       Тут только кровь и смерть.       В эту ночь сражаются все, потому я тоже бегу к эпицентру сражения — когда мой возлюбленный надевал на меня доспехи, когда он глядел в мои глаза, когда целовал меня, мы снова не давали друг другу обещаний.       Мы не пообещали друг другу выжить и не пообещали беречь себя. Мы не пообещали любить друг друга до конца жизни и не пообещали встретиться на рассвете.       Мы знаем эти слова друг о друге и без обещаний.       Я следую рядом с царевичем Чонгуком, который прикрывает меня, я молю Богов о том, чтобы они сохранили мне жизнь и сохранили жизнь прочим царевичам.       И, конечно, ему. Юнги.              Моей рукой будто управляют, направляя копья во врагов; моим телом будто кто-то движет, оберегая меня от стрел и от ударов противника; моими глазами глядит кто-то другой, подмечает все опасные моменты.       Меня терзают мысли о том, что я убиваю. Во мне навсегда застревают ощущения пронзенной плоти и последнего взгляда, оставленного на мне; мне плохо от того, что я делаю, но я делаю это ради Сенестии…       …Наверняка, есть другой выход, наверняка, можно было найти способ не убивать, но это… война.       Мне плохо от всех чувств, которые проходят через меня, но руку мою вновь поднимают, и я вновь посылаю копье смерти в противника. Сколько это длится? Десять минут? Час? Всю ночь? Или мы сражаемся здесь уже бесконечность?       Чонгук не оставляет меня, и я чувствую себя защищенным, но когда я вижу, что Юнги вдруг встречается в бою с Амерланом, я вдруг забываю, как дышать, как сражаться, как шевелиться…       Царевич Амерлан — могучий воин, который превосходит силой моего возлюбленного: я кричу о том, чтобы Юнги предоставил Амерлана Чонгуку, но тот меня не слышит.       Огонь разгорается, перекидывается на деревья; земля усеяна погибшими, окрашена кровью. Пахнет гарью и безысходностью; я отбегаю в укромное место, я стремлюсь оказаться рядом со своим возлюбленным, но он поглощен битвой с царевичем Демантии.       — Хосок!       — Стой!       — Берегись!       Кричат люди, визжат лошади; огонь кусает деревья, топот ног заполняет мои уши; я прикрываю голову щитом, в который приземляется стрела, я чувствую, как что-то обжигает мою голень.       Повсюду погибают люди, но я вижу только вздымающегося на дыбы коня Амерлана, который поднимает над моим спутником острие — если бы я мог, я бы запустил в него копье и попал бы прямо в его спину, но у меня нет оружия в руках.       — Юнги…! — кричу я из последних сил, видя только его, готовящегося к ударю, — Юнги…!       Нога моя трескается — не знаю, что это такое, но чувствую, как кость разбивается пополам, и я мгновенно падаю на землю: даже это не останавливает меня и я, впиваясь в землю ногтями, начинаю ползти; Амерлан ударяет Юнги, и того отбрасывает назад, но он все еще стоит на ногах.       — Юнги…! Юнги…! — кричу я, а потом чувствую, как что-то тяжелое придавливает меня сверху; большая ладонь больно закрывает мой рот, я пытаюсь вырваться.       Переворачиваюсь на спину и вижу…       Царевича Сокджина.       У него в руке камень. Он замахивается, я чувствую удар по голове.       Битва смешивается с остатками моего сознания, и меня закручивает в темном забытьи.       Я пытаюсь вернуться назад и чувствую, как меня волочат прочь — нога в горючем пламени, и я почти кричу от боли, отключаюсь; открываю глаза и вижу все размытым — кто-то отступает, пытается убежать. Это сенестийцы или демантийцы? Чужие руки крепко меня сдерживают.       Я открываю глаза и вижу предрассветное небо: земля горит, кричат люди — остатки войска Амерлана встречаются в битве с еще одной частью воинов, которая все это время подходила с севера и застала недругов врасплох.       Мы победили? Мы их разбили? Ничего не соображаю.       Меня куда-то несут, что-то делают с моей ногой; моя голова липкая и в крови.       Много шума. Пытаюсь открыть глаза, встать, но меня удерживают.       Я не знаю, говорю ли я это вслух или звуки остаются во мне.       Я кричу Юнги, я хочу, чтобы он оказался рядом.       Он жив? Пусть он будет жив, пусть он будет жив…       Что-то снова происходит с моей ногой, и я кричу от боли.