Венец шести царевичей

Голова раскалывается на части, вокруг слишком много света, и я жмурусь первое время. Прикасаюсь к голове — на ней повязка, ногой не пошевелить — на ней тугая шина.       — Ты нас всех страшно напугал! — Армине подходит ко мне и пытается вновь уложить на кушетку, — ну, конечно, что стоит ожидать от пророка, который вдруг решил, что сражаться — это его?       — Я что… жив? — я гляжу на нее через полуоткрытые веки, пытаюсь вспомнить события прошлого… воспоминания падают на меня камнепадом, и я порываюсь встать, осмотреться, оглядеться, но девушка крепко держит меня в горизонтальном положении.       — Пытался перестать быть таким, но мы тебя подлечили, — она надавливает на мои плечи, — у тебя дыра в голове, не двигай ты ей!       — Что произошло, Армине? — я перехватываю ее руки, — чем все окончилось… Все ведь окончилось?       — Да, — она улыбается, — все, как ты и говорил, — девушка делает паузу, — царевич Юнги стал героем Сенестии. Он ее спас, — поджимает губы, — армия Амерлана полностью разбита. Он подался в бега…       Я перестаю дышать, глядеть на нее, думать… я не хочу жить дальше этого момента, я хочу, чтобы пока все оставалось таким, я хочу жить в забытьи, я не хочу услышать те самые слова…       …Ведь если Юнги спас Сенестию…       — Царевич жив, пророк, — тихо проговаривает Армине, а я рождаюсь заново: я точно все расслышал? Или может травма головы преобразовывает звуки в то, что я хочу услышать? — Царевич Юнги жив, Хосок, — говорит она и отстраняет свои руки от меня, — наверное, произошло чудо, — она пожимает плечом, — наверное, Богов можно было перехитрить…       — Что… расскажи мне… все. Я ничего не понимаю, — я снова прикасаюсь к голове, чувствую, как она раскалывается — наверняка, она еще не распалась, потому что перевязана.       В шатер наш кто-то входит, я чуть приподнимаю голову: облаченный в голубое одеяние царевич Сокджин выглядит отдохнувшим и выспавшимся, он выглядит таким радостным и сияющим, что я…       …Нет, я определенно точно помню, что это он ударил меня камнем, что он удерживал меня и тащил вглубь леса — под моими ногтями все еще земля.       Сокджин быстро приближается ко мне, а потом вдруг кидается на колени, находит мою руку и подносит к губам, но я порываюсь ее вырвать:       — Выслушай меня для начала, — сжимает он мои пальцы, сглатывает, — я понимаю, у тебя… странные воспоминания и полная путаница…       — Странные? — я начинаю сердиться. — Так ты их называешь? Странные? Ну да, могу согласиться — то, что ты огрел меня камнем и, очевидно, сломал ногу, а потом уволок в лес — это немного странно.       — Не понимаю! — Армине вдруг подходит к нам, и вид у нее враждебный — кажется, она голыми руками готова сейчас разодрать царевича; тот глядит на нее сверху вниз и просит выйти — она не может возражать.       — Все это — часть пророчеств твоей матери, — обеспокоенно продолжает Сокджин, — я должен был… воспрепятствовать тебе. Я должен был остановить тебя всеми способами.       — Но…?       — Если бы я не остановил — царевич Юнги погиб бы от рук Амерлана, — он выдыхает, — я понимаю, что ты хотел как лучше, но ты… ты слабое место царевича Юнги. Тебе нельзя было приближаться к нему в тот момент, Амерлан бы тогда воспользовался тобой — так она мне сказала. Выбранный пророком в конце будет защищать то, что любит больше всего. Это и погубит. Хосок, — он глядит на меня, — ты и был причиной смерти царевича Юнги. Ты… должен был ей стать. Из-за тебя…       Меня оглушает, воротит, скручивает… Я не могу в это поверить и голова моя идет кругом.       — Так ты… — я задыхаюсь, — ты… ты спас его? Спас царевича Юнги… от пророчества? — я хмурюсь, качаю головой и крепче сжимаю его руку. — Ты спас его от меня, от смерти, которая должна была его настичь?       — Похоже на то… — он робко улыбается и вновь целует мою руку, — ты ведь не будешь изъедать себя собственными мыслями о том, что ты мог… что из-за тебя Юнги мог… в конце концов, этого не случилось, — он кивает мне, — Вертиламея предвидела даже это.       — Ты потому так плохо спал? — я выдыхаю и чувствую, как мне хочется плакать. — Все думал о том, что в один момент жизни тебе придется сломать мне ногу и огреть камнем?       — Что-то вроде того, — он поднимается, но все еще держит мою руку, — Сенестия спасена. Ты выбрал подходящего героя. Спасибо тебе, пророк.       — Царевич… Это тебе спасибо за то, что спас моего героя.

***

      Мне кажется, я не способен расцепить руки и оторваться от него; какая-то неведомая сила связала нас навсегда, и я ей благодарен за это.       Я прижимаюсь к моему возлюбленному, я вдыхаю аромат его волос, я чувствую биение его сердца, и я не могу осознать, что я был лишь в шаге от того, чтобы лишиться своего царевича Юнги.       Но он жив, жив и я, хоть теперь и останусь хромым до конца своих дней: это малая плата за возможность быть рядом с ним и ощущать его дыхание, смотреть в его глаза и целовать его губы.       Он тоже не может поверить в то, что жив.       Царевич Юнги рассказывает мне, что уже видел лицо смерти, что находился в одном шаге от нее, что Амерлан почти настиг его тогда — он рассказывает, что было бы не так плохо умереть, услышав напоследок мой голос.       Ведь я кричал ему тогда, ведь я звал его по имени — царевич Сокджин вовремя меня увел, он… он спас моего царевича.       Мы возвращаемся в Варнаси, чтобы привести город в порядок, но там слишком много работы — находиться за стенами невозможно из-за смрада от зарезанных нами животных и от оставленных там павших бойцов, потому мы в очередной раз разбиваем лагерь близ кромансийского города, храбро державшего осаду.       Я знаю, пройдет время, и Варнаси вновь заживет, сюда вернутся люди: я успокаиваю царевича Намджуна, и он верит мне. Когда мягкая улыбка ложится на его лицо, а я провожу по его щеке, все между нами выправляется окончательно: он знает, что я не держу на него зла, а он более не испытывает такой вины, которая уничтожала его прежде.       До нас доходят слухи, что Сенестия торжествует и воспевает наши имена; нам рассказывают о том, что о нас слагают песни — рассказывают о геройствах Чонгука и об отважном маневре Намджуна во время битвы перед осадой; поют о своем новом герое царевиче Юнги и о его Великой Лжи, славят искусность Тэхёна на поле боя и находчивость царевича Чимина во время осады. До нас доносятся сказы о верности Сокджина и о невероятной храбрости Армине, которая спасла несчетное количество бойцов.       На какое-то мгновение мне кажется, что мы действительно записали наши имена в историю — интересно, о нас будут помнить через сотню или две сотни лет? Может быть, слухи дойдут до тех поколений, которые мы и вообразить не сможем? Или песок времени похоронит наши геройства в чаше истории?       В конце концов, память — то немногое, что способно делать мертвое живым: не так страшно умирать зная, что ты прожил свою жизнь не просто так.       Я сижу у нашего с Юнги шатра и гляжу на небо, разглядываю звезды — наши потомки будут смотреть на те же самые звездочки, но догадаются ли они, что на них когда-то смотрел я, невольник, ставший пророком, выбравший героя для Сенестии, который ее спас?       Те же самые звезды будут хранить на себе отпечаток моего взгляда, но смогут ли понять это чужие глаза? Потомки будут смотреть в прошлое, не догадываясь, через что проходили мы, чтобы дать им возможность посмотреть на небо.       Юнги следит за моим взглядом, присаживается рядом.       Я чувствую его руку на своей шее и, так глупо, но в который раз от его прикосновения я чувствую мурашки, бегающие по моему телу. Я оглядываюсь назад и вижу нашу разложенную постель, отчего-то хочу улыбаться.       Наша постель.       Наша.       — Считаешь звезды? — Юнги усаживается рядом со мной, сплетает пальцы. — Или ищешь там Богов?       — Уж с Богами я точно встречи не ищу. Да и наши Боги не на небесах, а в горах Мирры — я улыбаюсь, чуть опираясь о его плечо, — мне почему-то кажется, что меня они не любят.       — Не любили бы — не выбрали бы тебя пророком.       — Такое не от большой любви делается, мой спутник, — я притягиваю его руку и целую сначала его ладонь, а затем его безымянный палец — тот, что с кольцом, — ты бы стал обрекать на такие испытания того, кого любишь?       — Это было бы трудно, — Юнги почти шепчет, — отчего тогда ты выбрал меня? — так смешно, но мой возлюбленный даже волнуется, задавая этот вопрос. — Тоже не от большой любви?       Я беззвучно смеюсь, прижимаюсь к его телу: теперь ночи становятся все более холодными, и мне приятно греться об него и кутаться в его объятиях.       — Это другое. Царевич, а ты любишь свое сердце? — я смотрю на него. — Не думаю, что ты любишь его такой же любовью, как царевича Чонгука или свою собственную мать, не думаю, что ты испытываешь к нему нежные чувства, но ты без него и минуты не сможешь. Вот и я без тебя. Ты — моя жизненная необходимость, как воздух или солнечный свет, помноженная на то, из-за чего сердце действительно бьется быстрее.       — Твои чувства можно описать куда более лаконичной фразой, пророк, — он на мгновение затихает, а я… даже немного волнуюсь: мы почему-то никогда не говорили этого друг другу, — скажешь мне эти слова?       Два пальца я кладу ему на подбородок, чуть поворачиваю его к себе, чтобы полностью завладеть его вниманием.       — Я люблю тебя, Юнги, — я улыбаюсь, — мог бы и не говорить, ты и так это знаешь, — я быстро целую его, поднимаясь со скамьи, — царевич Сокджин вновь ждет меня, — я держу руку своего избранника, чуть отдаляясь, — не смей засыпать без меня, Юнги, — хитро улыбаюсь, — ты скажешь мне то же самое?       — Когда вернешься, скажу, — обнимает меня, вставая, — раз сто или даже больше — столько раз, чтобы тебе надоело это слушать.       — Никогда не надоест, — я расцепляю наши руки, — я скоро вернусь.       — Хосок… — он улыбается, чуть склоняя голову, а я смотрю в ответ и любуюсь им:       — Да, мой спутник? — я вижу, что он хочет мне что-то сказать, но вместо слов дарит мне улыбку:       — Я буду ждать тебя, — он широко улыбается, отступая спиной назад, к шатру, — не торопись. Буду ждать тебя столько, сколько нужно.       Когда я, хромая, иду к шатру царевича Сокджина, который до сих пор с трудом засыпает, я чувствую, как внутри меня расцветают цветы — пионы, фиалки, гортензии, лилии… от запахов можно задохнуться, и они кружат мне голову, приподнимают над землей.       Секрет счастья оказался не таким уж и сложным — мне хочется взлететь, мне хочется плясать, мне не терпится вернуться в наш шатер и устроиться на нашей с царевичем Юнги постели.       …Но я чувствую, как колючий нож упирается мне в поясницу, а чужая грязная рука больно сжимает мне рот.       — Аn ourliáxeis í antistatheís, tha skotóso eséna kai ton vasiliá sou. allá den chreiázetai vasiliá, — шепчут мне на демантийском прямо в ухо и больно толкают вперед: я не роняю ни звука, — chreiázetai móno eséna. Tha értheis mazí mou kai kaneís den tha pethánei apópse        Я сглатываю и покорно следую в темноту, чувствую, как острие разрезает одежду на спине и утыкается в кожу.       «Если закричишь или будешь сопротивляться, я убью и тебя, и твоего царя. Но ему не нужен царь. Ему нужен только ты. Ты пойдешь со мной, и никто этой ночью не умрет»