Глава сороковая
31 августа 2022 г., 00:00
Отсюда видно огни Варнаси и то, как город оживает; от армии Амерлана остались горстки бойцов, которую Сенестия может разгромить за несколько минут — вновь идти таким составом на крепость даже смешно, но царевич и не планирует это.
Царевич знает, что его обратили в прах и с позором разгромили, но он… не намерен уходить так просто.
Царевич Намджун посылал за беглецами снаряженные отряды, но все они вернулись с пустыми руками: очевидно, им хорошо удалось спрятаться в многочисленных скалах. Они были так близко от нас…
…Им удалось проникнуть в наш лагерь. Им удалось выследить меня. И привести сюда, в небольшой лагерь Амерлана у подножия скал; перед нами бугристое поле, на котором не так давно звучали громкие бои, которое упирается в массивные стены Варнаси; там, за ними… мой царевич.
Я не могу вырваться, ведь я связан.
Я не могу закричать, ведь рот мне закрыли.
Но они позволяют мне видеть.
И я вижу, как былое некогда великим войско Амерлана стало походить на горсть пепла — как же он вернется в родные края с позором?
Царевич с нашей прошлой встречи изменился: глаза его потемнели, щеки впали, да и сам он стал худ и костляв. Он коршуном ходит вокруг меня, но потом не сдерживается и срывает веревку с моего рта.
Что ему нужно? Как мне следует с ним говорить, чтобы остаться в живых? Мне совсем не хочется использовать intellectus, мне хочется показать свою непокорность, свою дерзость, нетерпимость — я хочу показать, что я его не боюсь. Мне хочется, чтобы он увидел, каким я стал.
Я знаю, что совсем скоро мои царевичи обнаружат, что меня нет в лагере. Совсем скоро они будут здесь и перебьют всех их до единого — это их последние часы жизни.
История Демантийской империи закончится здесь, у города Варнаси, что в Кромансии, царство Сенестия. Могучие стены чужой империи рассыпятся, великие города будут разграблены и сотрутся в порошок. Демантия исчезнет, а Амерлан канет в лету — этого я желаю сейчас.
— И ты…phropeta… — он сплевывает, и физиономия его искажается, — предпочел того, кто едва унес ноги, похищая тебя от меня?
— Тому, кто в одиночку проник в самое защищенное место твоей драгоценной империи и освободил самое ценное, что когда-либо было в твоих руках… вот так, увел прямо из-под носа, — я знаю, что провоцирую его, но не могу удержать язык за зубами, я выдавливаю из себя улыбку и гляжу на его лицо: пятерня его тяжелой руки ударяет меня по лицу, и я чувствую слабый привкус металла на языке.
— Я позволил вам уйти…!
— Ну да, — я закатываю глаза, — конечно.
Он вновь меня ударяет: на этот раз не пощечина, а грубый удар по и так пробитой голове, от которого я падаю на землю.
— Сыны шлюх, ta plásmata eínai skyliá chorís ríze, вы все сдохнете в муках! — Амерлан не похож больше на великого царевича и полководца: теперь он почти сошедший с ума призрак себя самого: он погиб раньше времени, но все еще почему-то жив; он быстро припадает на колени рядом со мной и с силой сжимает мои щеки — я чувствую, как сильно он меня ненавидит, как сильно он хочет стереть меня в порошок, но я не беспокоюсь — мои царевичи рядом, мои царевичи вот-вот будут здесь, они меня спасут…
Амерлан отбрасывает меня, и я, связанный, безвольно падаю на землю.
— Я искалечу тебя, я искалечу ту ценность, которой так дорожит этот сын собаки, — Амерлан облизывается… и теперь мне становится не по себе, — я причиню тебе такую боль, ты будешь молить о том, чтобы я тебя прикончил… но это не самое сладкое, — он хохочет, — я уничтожу вас по очереди… друг за другом. Сначала один, потом второй. Я буду наслаждаться, — он перебрасывает нож в другую руку — я пытаюсь отползти от него назад, но тут…
Тут много мужчин, которые окружают нас. У меня сломана нога — мне в любом случае не убежать. Я связан… Где же мои царевичи, где они…?
— Сейчас мы снимем с тебя одежду, — Амерлан возвышается надо мной, — и снимем с тебя слои души… один за другим, один за другим…
***
Я, оказывается, раньше не знал, что такое боль. Я раньше не знал, что ночи такие длинные. Во мне ничего не осталось.***
Одежда, в которую меня одевают, плохо пахнет потом, костром и рвотными массами; я понимаю, что в этой одежде… кто-то умер. Задаюсь вопросом, отчего не я… отчего я все еще жив? Почему смерть не забрала меня этой ночью? Ни один мой палец не остался цел, где-то не хватает ногтей — под засохшей кровью это не сразу видно. Я не могу шевелить руками. Едва держу голову с подбитым глазом и опухшими щеками, сломанным носом. Все болит. Везде. Я и есть боль. Я проклинаю Богов и молю их забрать меня к себе. Но это только начало. Я едва могу стоять, но они крепко держат меня под руки; когда я смотрю вниз, я осознаю, что я в их солдатской форме — перед глазами мелькает мой легкий хитон с вышивкой — мой хитон с вышивкой; я гляжу на высокого стройного юношу с кучерявыми волосами: поначалу я не понимаю, что это — не я… так он на меня похож. Даже удивительно… Я приглядываюсь к его испуганному лицу, всматриваюсь в его глаза, что застыли в ужасе, гляжу, как Амерлан хватает его и выходит с ним вперед. Тогда я прихожу в себя, вырываюсь из забытья, в которое провалился, и осознаю, где я нахожусь и что происходит. Сердце мое окатывается кровью, когда я понимаю происходящее, когда я понимаю весь ужас, который вот-вот произойдет. Рассвет задевает поле, и мне уже видно, что у стен Варнаси стоит наше войско: их больше раз в десять — одна минута, и они будут тут, они всех здесь перебьют, чтобы спасти меня, но… Но я связан, и я во вражеской униформе; тот, за кого они меня выдают, тоже связан — на таком расстоянии не увидеть, что тот юноша — не я. Я хочу вырваться из хватки, но боль парализует мое тело, и я почти падаю на землю — амерлановы воины крепко держат меня под руки и шипят мне о том, чтобы я не издавал ни звука, но я не могу оставаться спокойным, когда вижу его — царевича Юнги. Он, бледный, перепуганный, мечется из стороны в сторону, глядя на Амерлана, который держит за шею моего двойника. Я хочу кричать, кричать, кричать… Пусть убирается отсюда, пусть уходит, пусть оставит меня, пусть он уйдет, пусть он не купится на уловку Амерлана… Пусть, в конце концов, оставит меня! Война выиграна, Сенестия в безопасности! Пусть просто оставят меня! Юнги предлагает переговоры, он готов пойти на уступки, он готов многое отдать, но… Амерлан лишь хохочет. Я вижу, как почти все войско рыпается вперед, но Юнги их останавливает, замирает на месте, неотрывно смотрит в нашу сторону: это происходит в тот момент, когда Амерлан, держа юношу за шею, насквозь пронзает его грудь, а потом откидывает его тело, как мешок с отбросами, и ставит на него свой вымазанный в грязи и крови сапог. Амерлан говорит, что переговоров не будет. Амерлан говорит, что царевич Юнги будет следующим. Зачем он это делает, для чего, почему?! Ответ в моей голове — он сам сказал: он будет уничтожать нас по очереди. Юнги сейчас думает, что я погиб. Он, должно быть, в этот момент и сам потерял часть себя, часть своей души. Для него, должно быть, разрушился весь его мир — Юнги увидел, как он думает, мою смерть… Что сейчас творится с моим царевичем?! Какая буря разверзается внутри него?! О чем его мысли?! Он далеко от меня, но я вижу, что теперь он и есть Зло. Он готов уничтожать. Голыми руками и весь мир — все загорается от его взгляда. Я снова порываюсь вперед, я хочу подать знак, что это уловка, что это обман, что это ложь… Мычу почти истерически: ведь вся война и есть ложь! Он не должен купиться, он должен понять, что я не мог уйти просто так, он должен остановиться…! Амерлан и Юнги встречаются в бою — я не могу на это смотреть; кто-то из лучников Амерлана выпускает стрелу в наше войско — теперь их не сдержать… …Все смешивается в кучу; топот лошадиных копыт, грозные выкрики войнов, мой собственный рев, ведь это — все, что я могу: меня отбрасывают, и я стремительно лечу на землю — я не могу даже выставить руки перед собой, ведь они связаны; я ударяюсь всеми частями тела и удивляюсь тому, что все еще могу чувствовать боль — мне казалось, что после сегодняшней ночи… Я переворачиваюсь на спину и гляжу в серое небо над собой: на нем набухают тучи, и я безвольно хватаюсь губами за воздух — во мне даже голоса нет, чтобы я мог подать знак, что я здесь. Мысли мои рядом с моим возлюбленным, я молю его оставить битву и найти меня, чтобы мы ушли отсюда подальше, мыслями я с Юнги, я уговариваю его убежать от Амерлана, мыслями я со своим спутником… Об меня кто-то запинается и летит на землю, мне кажется, что еще немного, и в меня вонзят копье мои же сенестийцы, те, что предписаны мне судьбой. Могу ли я еще сопротивляться или я готов сдаться смерти сейчас…? Умру ли я в грязи сейчас или попытаюсь прожить еще чуть дольше? Раньше я легко мог отдать свою жизнь в руки смерти, раньше моя жизнь не несла ценности, раньше я не принадлежал сам себе. Теперь я готов бороться хотя бы для того, чтобы вновь взглянуть в глаза моего царевича. Я рычу от боли, когда сажусь на землю и озираюсь вокруг — битва жестокая и кровавая; сенестийцы не жалеют демантийцев и они… не пожалеют меня, ведь я в их воинской униформе. Я хочу обернуться назад и найти взглядом своего спутника, но тело не поворачивается, я будто высечен из мрамора, но скульптор забыл убрать камень за моей спиной, чтобы я обрел подвижность… Копье приземляется рядом с моей выставленной рукой, а я не могу даже вскрикнуть — оно ведь полоснуло меня, содрало кожу, вырвало кусок мяса… — Нет! — кто-то выставляет копье прямо передо мной, защищая от чужого острия; я соображаю медленно. Когда гляжу перед собой, то вижу царевича Намджуна, который преграждает путь воину Сенестии, который вознамерился забрать мою жизнь, — нет! — повторяет он, — это… это пророк! Это Хосок! Он… он жив! — Намджун кричит изо всех сил — я думаю для того, чтобы Юнги это услышал… он кричит вновь и вновь, а я цепляюсь за него переломанными пальцами и порываюсь встать: я должен быть сейчас с царевичем Юнги, я должен подставить ему свое плечо, я должен его увести. Меня хватают за одежду и резко поднимают с земли: я горю от боли; я чувствую, как меня грубо бросают в конницу, как наездник встает почти на меня, и кони начинают уносить нас к Варнаси. Я поднимаю голову и вижу царевича Тэхёна. Хватаюсь за его одежду, молю, чтобы он остановился — меня нужно доставить к Юнги, мне необходимо быть рядом с ним, он должен увидеть, что я жив… — Тэ… — голос хриплый, седой, выцветший. — Нет, — он знает мою просьбу, он непреклонен. — Юн… — Нет, — он больно кусает губу, а я сжимаю его одежду еще крепче; он не смотрит на меня. — Нужно… — Хосок. — Юнги. Я должен быть рядом. — Хосок, — он выдыхает и быстро смотрит на меня. В глазах царевича Тэхёна стоят слезы. — Поздно, — только и отвечает он, хлестая лошадей поводьями, — царевич Юнги мертв.
