Венец шести царевичей

Я приказываю оставить нас наедине.       Меня и тело моего избранника, которому я отдал часть своей души. Когда его привезли, я…       Лучше не вспоминать, что было.       Я омываю его бледное исполосанное шрамами тело и понимаю, что мои слезы остаются на нем. Каждое движение отзывается во мне болью — кости пальцев переломаны, а фаланги опухли.       Однажды он поинтересовался у меня, почему я не спрашиваю о его шрамах — я ответил ему, что в один день он сам мне расскажет, но знал, что этого не произойдет. О каждом я и так знаю.       Шрам от побоев отца. Шрам от неудачной рыбалки, от падения с коня. Шрам на плече от стрелы, которая чуть было не убила его. Затвердевшие ожоги от ран, которые он получил, спасая нас с Армине. Шрам на лице. Я перебирал их по ночам и проводил подушечками пальцев; я целовал их когда они были теплыми. Я знаю каждый сантиметр его тела, знаю каждое углубление его души. Но теперь ее нет, а тело холодное.       Я целую его и с каждым поцелуем погибаю все больше и больше. Он не вернется ко мне — все, что осталось от моего возлюбленного, это его коченеющее тело и мои воспоминания о нем.       Я всматриваюсь в его лицо и молю открыть глаза; мне кажется, вот-вот, и он сделает это, что он сейчас раскроет их и посмотрит на меня. Я увижу в них серость, россыпь звезд и туман — я увижу в них жизнь.       Но царевич Юнги мертв — об этом напоминает след от наконечника стрелы, которая попала прямо в середину его груди…              «Стрела, стрела, стрела…»       Меня ведь предупреждали.       Еще тогда, давно.       Армине однажды сказала, что у царевичей в крови умение причинять боль — пожалуй, Амерлан был лучшим в этом деле.       Я сгребаю его тело, прижимаю к себе и кричу от боли; мое лицо мокрое от слез, и я молю его вернуться ко мне, я кричу о нем и чувствую, как рвется моя душа — в ней нет теперь не заштопанного места, она вся в дырах, которые увеличиваются в размерах.       …Я не хочу этого видеть, но я вижу: Боги показывают мне… тот момент.       Они показывают мне его последнее сражение и то, как он вонзает меч в Амерлана, убивая его, заставляя его сердце прекращать биться; я вижу, как горят огнем его безумные глаза, и я чувствую, как бурлит кровь в этот момент; я почти могу прочитать его мысли — он чувствует себя всесильным, неприкасаемым: он обыграл Богов тогда и обыграет сейчас… он обязательно выживет и разыщет меня…       Он слышит, как Намджун кричит о том, что я жив и начинает смеяться: мы вновь обвели всех вокруг пальца! Мы будем жить, несмотря ни на что! Амерлан мертв! Теперь ничто нам не помешает!.. Но смеется он недолго.       Стрела.       Это оружие трусов.       Они убивают его стрелой.       Я слышу звук, с которым она пронзает его грудь. Я слышу, как колени его ударяются о землю и то, как воздух выходит из его горла. Я кричу в прошлое, но меня слышит только настоящее.       Я бегу к нему, но между нами время.       Он падает на спину, а я в ужасе хватаюсь за него, но не могу прикоснуться; он смотрит в небо, а я реву — он погибает в одиночестве… он умирает совсем один: рядом с ним нет более никого… я кричу и кричу, я жажду, чтобы он услышал меня, я хочу, чтобы он знал, что не один сейчас, что я с ним сейчас…       Он улыбается в последний раз, взгляд его почти замирает.       Губы беззвучно шевелятся, я вглядываюсь в очертания его последних слов.       «Мой спутник. Я люблю тебя»       Он все же сказал мне эти слова.

***

      Я мечтал оказаться в Брадосе вместе с ним. Мечтал увидеть его родину и услышать много замечательных историй из его детства.       Я так хотел провести время с ним именно здесь.       Здесь мы сжигаем его тело.       Я все еще не понимаю, почему смерть не забирает меня.       Думаю, что я помогу ей в один день.