Ты полюбишь меня?

      Мори вернулся поздно и в не самом трезвом состоянии. Зато отдохнул и развлёкся наконец, что явно пошло на пользу его эмоциональному состоянию. Он сразу же завалился спать, даже не сняв пышное платье, что к утру стало похоже, будто его съел и выплюнул какой-нибудь огр.       Юкичи же соизволил проверить пару раз спальню этого балбеса. Зашёл вечером, в двенадцать, в час… И так каждый час, пока не обнаружил распластавшегося на кровати парня, что всё ещё был в обут на одну ногу. И тут Фукадзава позаботился о нём: снял вторую босоножку, немного расслабил шнуровку платья, потому что Ринтаро уже сипел, а не дышал, ну, и положил его нормально, укутывая в одеяло.       — Алкашня недоделанная… Целым вернули, и то хорошо, — сухо выругался седовласый, топая в свою спальню, где одеяло заботливо грел бы его новый пушистый друг, который видимо выскользнул из комнаты и теперь мужчине приходится спать одному.       Утро началось с беготни слуг. Конечно же, дом должен быть чист, а стол накрыт безупречно, чтобы удивить такого важного гостя, как военного из армии самого императора. И Мори не удалось поспать подольше, его подняли, чтобы он помог с блюдами. Ринтаро, конечно, ворчал, но всё же встал и пошёл проводить себя в порядок, говоря, чтобы девушки замариновали и рыбу, и мясо, а на завтрак сделали манную кашу и подали какое-нибудь варенье.       Мори оделся в мужскую одежду, красиво уложил волосы и уже по привычке подкрасил губы, после чего спустился в столовую, где завёл со слугой разговор о скатерти и прочих мелочах предстоящего ужина. В это время та старушка, которой, по мнению самого Огая, он утёр нос, проходила мимо с букетами цветов, которые было решено расставить по дому. Естественно, она презрительно фыркнула глядя на Мори, что-то пробурчав себе под нос и, конечно же — а как ещё? — Мори обратил на неё внимание.       — Что такое? Что вы так смотрите?       — Мужа мне твоего жалко.       — М? Он инвалидом стал, импотент или давеча ногу ему оторвало? Нет? Ну, а что его жалеть тогда?       — Нет, не это. Жалко мне, что на вас он женился, вы вообще на женщину нормальную не походите. Блудница.       — Ах! Что за шовинизм? Один раз поздно домой вернулась, уже блудница! — Мори приложил руку к груди и наиграно всхлипнул, поворачиваясь к слуге, что молча и испуганно наблюдал за этим.       — Ты слышал? Она называет меня блудницей. Шовинистка она, самая настоящая. Не ожидала услышать такое от женщины! — Мори утирает невидимые слезинки и поворачивается к лестнице, с которой как раз спускался Юкичи.       Мори вскакивает и торопится к нему, изображая из себя убитого такими словами человека.       — Дорогой… Мне невозможно находиться в доме с этой старухой! Я относилась к ней ласково и с почтением, а она обнаглела… Обвиняет меня в проституции! А если её подвесной язык ляпнет эту глупость при народе? Что будет с нашей семьёй?! — брюнет падает головой на широкую грудь и закрывает глаза, вцепляясь в и так помятую рубашку блондина.       Фукадзава с непониманием рассматривает Мори, а потом людей, что находились в зале. Он ради приличия кладёт свою руку на рубашку — без единой складки, между прочим! — Мори, начиная поглаживать его по спине.       — Что здесь происходит? — недовольно спрашивает тот, смотря поверх тёмной макушки, а Мори расплывается в довольной улыбке, прижимаясь к мужчине посильнее.       Тот мужчина, что выслушивал пожелания Мори насчёт ужина, робко начал рассказ.       — Мы с хозяйкой обсуждали предстоящий ужин, когда Акеми-сама прошла мимо, обругав госпожу. Хозяйка обратила на это внимание и Акеми-сама назвала госпожу блудницей, а вас жалела, — мужчина всё время смотрел в пол, переминая исписанный листок.       Юкичи кивнул и перевёл взгляд на старуху, что всё это время гордо держалась, но встретившись с тяжёлым взором Фукудзавы вся сжалась, понимая всю опасность ситуации. Она могла вылететь с работы и тогда её хорошей жизни придет конец. Жалованье, что выплачивало старикам государство, было ничтожно мало, дай бог, хватило бы на хлеб с молоком и маслом, а так она жила на широкую ногу.       Мори поднимает грустный взгляд на мужчину и обхватывает широкую шею, касаясь тонких сухих губ своими.       — Юкичи… Ты же понимаешь, что нельзя всё так оставлять! Она может опозорить не только меня, но и тебя! Ладно я… От меня, женщины, зависит немногое, но я не хочу, чтобы дурные слухи ходили и о моём дорогом муже! — тараторит тот, во всю играя послушную жену, что Фукудзаве это даже понравилось, и он посильнее обнял брюнета, кажется, ведясь на слова парня.       — Вы уволены, собирайте вещи, — грозно произносит седовласый, сам не понимая как послушно ступает по воле Огая, что продолжал массировать и нахваливать своего «любимого» мужа.       Это можно считать победой и уроком для других. Никто более не посмеет оскорблять брюнета — и подвергать его чистоту сомнениям, а также мешать сладкой мести Огая.       В столовой появляется новое лицо. Роза слабо улыбается и приглашает хозяев за стол.       — Пойдём, дорогой.       Юкичи лишь поддается восхитительному моменту и объятиям Огая, а также и сильной хватке, ступая за ним. Будто околдованный этим удивительным темноволосым парнем. Мори же чувствует себя окрыленным, когда у него получается так вертеть пепельноволосым. Лишь тогда, когда они оба обтёрли руки осибори, Фукудзава «возвращается» в реальность, прекратив мечтать о чём-то своём, и хмурится, когда его взгляд падает на довольного лиса по имени Ринтаро. Даже тогда он не понимает, что Мори как-то удалось использовать его, для уничтожения своих противников. Хотя, теперь он может высказать всё, что думает о ночных прогулках парня. Быстренько разберётся с этим гулящим и вернётся в свой кабинет, к коту, что так преданно ждёт хозяина.       — Давай на чистоту, — седовласый поправляет салфетку рядом со своей тарелкой и прочищает горло. Всё же, поговорить об этом важно, а сделать это без лишних глаз было верным решением, — куда ты ходил ночью? Люди начинают считать тебя… — он с усталым вздохом потирает переносицу, пытаясь подобрать подходящее слово. — Блудником и изменщиком. Ночной бабочкой. Такого быть не должно, ты понимаешь это? Твои выходки позорят нас обоих и выставляют в не самом лучшем свете.       Лицо брюнета удивленно — или возмущенно? Пожалуй, эта эмоция являлась чем-то смешанным — вытягивается, глаза округляются. Огай сводит брови к переносице и усмехается.       — Что? Ты же всерьёз не думаешь, что я ночью проводил время с кем-то? Ты совсем слетел с катушек? — Ринтаро поднимает ярый взгляд на мужчину, что так запросто оскорбил имя его сестры. — Какого чёрта тебя это вообще гложет?       — Потому, что я не собираюсь позорить свою семью. В отличие от тебя, видимо, — лицо Юкичи не выражает ни одной эмоции, кроме усталости. Он всё ещё надеется, что этот неприятный и глупый разговор как можно скорее закончится и ему больше не придётся встречаться с Мори до ужина. — Сложно будет объяснять родителям и твоим, и моим.       — Причём тут это? Ты думаешь, этой старой будет кто-то верить? Не смей сейчас обвинять меня в том, чего я не делал. И я не ошиваюсь непойми где, я… — Мори хмурится, складывая руки на груди и чувствуя, как неприятное ощущение, нервозность, из-за того, что он категорически не помнит где и с кем вчера был… Но разве он признает это? Тогда он проиграет.       Мужчина напротив брюнета еле слышно шипит и делает несколько глубоких вздохов.       — Ты меня вообще слушаешь? Поч—       — Да, я слушаю, а вот ты — нет! Ты не желаешь понять, что я не такой, как вы все думаете. Я был один и лишь прогуливался! Ты думаешь, я хотел выйти за тебя, думаешь... хотела остаться здесь?— раздражение накатывает совершенно неожиданно, и Огай уже не может сдержать его. Это зашло слишком далеко. Почему его вообще подозревают в чём-то подобном? Мало того, это делает тот человек, который по большей части виноват во всей этой ситуации! Человек, который знал о всей ситуации с этим маскарадом, ещё и поддержал идею, уломав брюнета продолжить этот глупый цирк.       — Послушай. Я не хочу, чтобы из-за тебя, твоих гулянок и прочего, про нас плохо говорили. Если кто-то начнёт пускать слухи, ничем хорошим это не кончится, — нервы Фукудзавы начинают сдавать. Зачем он тут вообще распинается, если Огай упрямо твердит одно и то же, не желая признавать, что он не прав.       — Нет, Фукудзава, это ты меня послушай! — Ринтаро не успевает закончить свою тираду, ведь пепельноволосый с тяжёлым вздохом разворачивается и направляется к лестнице, не желая более продолжать этот цирк. — Куда ты пошёл?!       Нет уж, хватит. Юкичи достаточно слушал, достаточно пытался донести до того суть проблемы, но он — Мори — выбрал не перемирие, а войну. Что ж, раз ему нравится, пусть так оно и будет. Пускай сам выкручивается со всем, Юкичи больше не притронется ни к одному делу, связанному с горе-женой. Мужчина быстро преодолевает расстояние от накрытого стола до своего кабинета — пожалуй, это одно из немногих мест, где Фукудзава чувствует себя действительно комфортно — и уже предвкушает, как засядет в излюбленное кресло, погладит любвеобильного кота, услышит мурчание и, наконец, расслабится.       На глаза попадается письмо этого важного военного. После «разговора» настроение совсем пропало, и если раньше седовласый был уверен, что ему обязательно нужно присутствовать на своеобразной встрече, как мужу, то теперь лишь из принципов он не собирался появляться. Пусть справляются и объясняются сами, Юкичи это не нужно. Всё честно. Уж лучше мужчина проведёт этот вечер в компании кота и своей катаны, чем выйдет и продолжит трепать себе нервы.       Мори возмущенно проворчал ему вслед, кинул влажное полотенце и, кажется, случайно перевернул тарелку, после чего резко поднялся, почти бегом добрался до входной двери и вылетел за неё. Ему срочно нужен свежий воздух и что-нибудь, что не жалко разгромить. В планах не было появляться дома до вечера, но дела никто не отменял, поэтому он просто с психу заорал в небо, что Юкичи самый плохой человек… Не самыми лесными словами, пару раз пнул дерево, представляя, что это седовласый, и вернулся в дом разгребать проблемы насчёт приезда гостя.       Мори и не понял, как наступил вечер и в дверь постучали. Он быстренько нанёс румянец и побежал встречать гостя. Да… Сегодня он был сногсшибателен, что и приметил молодой гость.       Кизаши сдержанно улыбнулся и уже вскоре его сухие искусанные губы коснулись руки Мори. Ринтаро улыбнулся лишь для вида и прошёл с гостем в столовую, расспрашивая его о здоровье и прочих скудных тем для разговора. Правда, интересный разговор завязался довольно быстро, Мори весело щебетал о науке, вперемешку с семейной жизнью, пожаловался на мужа и вот, уже полбутылки хорошего вина как и не бывало. Они уже не сидели за столом на приличном расстоянии, Кизаши давно пересел ближе, после Мори подвинулся сам. Разговор перетёк в прошлое, Ринтаро отвечал мало, сдержанно, вспоминая все разговы с сестрой о тогдашнем мальчишке-сыне соседского садовника.       — Ты тогда так расстроилась, когда узнала о моей службе.       — Потому что не вижу в этом смысла для радости. До сих пор, — пробурчал тот, постукивая по столу, вспоминая, что ещё говорила Мари. — Там же сложно, ты сам в письмах писал.       — Сложно, не сложно, а жалование хорошее, да и если должность высокая, то вообще как сыр в масле, — с улыбкой произносит тот, опустив руку под стол, как бы упираясь ею в стул Мори, продолжая рассказывать о службе. Ринтаро же не увидел в этом ничего плохого, поэтому подлил ещё немного вина себе в бокал и разлёгся поудобнее на стуле. Рука вскоре прижалась ребром к бедру Огая, что точно также не смутило парня, а вот когда рука легла на бедро, Огай хмуро покосился, правда... Уже поздно. Его губы накрыли грубым поцелуем, придавливая тело к стулу.       Огай опешил, а уже вскоре возмущённо фыркнул, упираясь руками в чужие плечи. Рука нахала уже заскользнула под платье, что побудило Огая к ещё более решительным мерам. Во время поцелуя он укусил Кизаши и в момент, когда тот отсранился из-за дискомфорта, завопил что есть мочи.       — Насилуют! — хрипло и, кажется, что всё ещё недостаточно громко закричал тот, за что в тот же момент получил по щеке сильной ладонью.       В столовую забежала Роза и ещё одна из служанок, что в шоке замерли, завидев сие не пристойное деяние. Роза отомлела первой и, толкнув подругу к лестнице, приказала ей будить Юкичи, а сама полетела на помощь, но что может хрупкая девушка против бугая? Вторая девушка поспешила наверх, где на половине пути встретила ошарашенного хозяина, бесцеремонно схватила его за руку и потащила вниз, в спешке пересказывая то, что видела, иногда перескакивая на свой родной британский.       Кизаши отсранился и занёс руку, чтобы ударить мешающую под ногами девушку, но, завидев седовласого, осёкся. Огай еле сдерживал слёзы — получалось, честно говоря, плохо — от позора и стыда, сжав ноги и закрыв себя руками. Ему было стыдно, ему не было ни страшно, ни больно, а стыдно. Стыдно перед собой, перед родителями, перед Розой и перед Юкичи. Мори не видел, как Юкичи вцепился в этого болвана за него, зато слышал. Загремела посуда, вздрогнула Роза, что уже обнимала пострадавшего, вторая девушка завизжала. Слышал, как сбежались слуги, но продолжил сидеть, закрывая себя, и тихо плакать.       Кизаши сдался быстро, Юкичи всё равно ударил его ещё пару раз и вышвурнул за порог, удаляясь следом. Роза же напоила брюнета водой и вывела на улицу, правда, с другой стороны, чтобы он не видел продолжения разборки и мог успокоиться. Мори не видел, но слышал. Причём слышал только Кизаши, который извинялся, клялся исправить положение и всё прочее, потом слышал, как он кричал. Вздрогнул. Хоть этот человек и опозорил его, но не настолько же он садист. Роза суетилась рядом, раздражала. Кажется, уже и её Мори не видел.