Я обещал тебе вечность

— Братик, — белокурая девочка толкает старшего брата своими маленькими ладошками. — Проснись, братик. Ты сломал мой кукольный дом. Зачем? Во что мне теперь играть? Папа будет тебя сильно ругать. Чимин разлепляет красные опухшие глаза и поднимает затекшую голову, оглядываясь. Он сидит в груде пластмассы, что осталась обломками от бывшего когда-то очень миленького кукольного дома. Двери балкона настежь открыты, дует пронизывающий холодный ветер, а перед лицом свеженькое лицо Джихе, которая, наверняка, тоже только что проснулась. Блондин привстает, и затылок болью отдается звоном в ушах. Чимин тянет руки к области боли и ошарашено открывает рот, наблюдая, как на пальцах образовывается маленькое кровавое пятнышко. Девушка. Длинные волосы. Ленты. Крик Джихе. Все вспышками горит в сознании семнадцатилетнего, и по коже табуном бегут мурашки. — Тише, — просит молчать сестру Чимин, но та, завидев на ладони брата кровь, громко вопит на весь дом, что наверняка даже за версту слышно. В комнату врываются запыхавшиеся родители, а дальше слишком много разговоров, бинтов, перевязки раны на затылке и вопросов. — Я же сказал, что мне послышалось, как Джихе плачет. Я пошел проверить, видимо споткнулся в темноте и упал на кукольный дом, а там уже ударился головой, — обьясняет Чимин, сидя по-турецки на диване в гостиной первого этажа. Той самой, которая с камином, а не без. — А если бы ты убился? Совсем с ума сошел? — причитает мама. Точно. Я сошел с ума, свихнулся, думает Чимин. — Я же говорил, что комнату Джихе надо рядом с нашей определять. Какой из Чимина нянька, он сам еще ребенок, — вскидывает руками отец. — Какой прок от нас, как от родителей, если наш сын может лишиться жизни в собственном доме? И обо что ты там споткнулся? Кошмар. Чимин мнительно вскидывает плечи и в сотый раз убеждается, что сделал правильно и не рассказал, что видел привидение. А вообще, привидение ли это было? Они же не способны трогать человека, а та длинноволосая определено притронулась, место прикосновения у ключиц до сих пор синим пламенем горит. Пак поворачивает голову, глядя в широченное окно, ведущее в сад, и замирает, когда вновь видит ее. — Мамочки, — шепчет парень, теребя свою пижаму в пальцах. — Что? Больно? — спрашивает мама, промачивая бинт в спирте. — Надо под ноги смотреть. Ишь чего выдумал, в темноте по дому расхаживать. Чимин, чтобы я такого больше не слышал. Бери лампу и хоть на край света. Мне нужен живой и здоровый сын. А у Чимина дрожь по телу, когда девочка вновь вытанцовывает вальс босыми ногами на их зеленом газоне. — Кто там? — спрашивает тихо Чимин, чтобы прощупать почву. — Там, на заднем дворе. Родители поворачивают головы и щурятся, а папа даже из интереса, что к ним домой кто-то пробрался, быстро выходит в одних лишь домашних тапках через запасную дверь на улицу. Чимин прикрывает рот ладонью, когда отец проходит прямо совсем близенько с танцующей девушкой. — Больше головой падай, еще не такое почудится, — говорит отец и запирает за собой дверь. — Нет там никого. Мунбель, накорми сына, а потом постельный режим на три дня, никаких игр. Чимин и не против не высовываться из комнаты хоть до конца лета. Почему-то он уверен, что девушка навестит его еще раз, поэтому, когда идет медленно раскачиваясь в свою комнату, то заскакивает в столовую и прячет под резинку пижамных штанов складной швейцарский нож, отцовский любимый. Следующие два дня грохочет гром и льет беспрерывный ливень. Погода разыгралась не на шутку, стоит себе такая деловая, не зная куда податься, то ли солнцем все осветить, то ли в мрак поглотить землю. Если и природа бьется из крайности в крайность, то Чимин эти два дня спокойно себе лежит в постели и умиротворенно смотрит сериалы. Ночью он ставит свечи для атмосферы, чтобы почитать, порисовать или посмотреть фильмы, а днем крепко спит, пока этажом ниже грохочут родители, так и спится спокойнее. Несносная дама, подпортившая изрядно психику подростку, пропала и больше не появлялась. Чимин по ней и не скучал вовсе, даже адекватно списал все случившееся на стресс и галлюцинации — ну все же может быть, кто его знает, хотя глубоко в памяти вспоминал ее белые трупные костлявые пальцы и трясся под одеялом от удушающего страха. Еще раз произойдет подобное и я пойду к родителям, причитал себе Пак Чимин. Пусть они запрут его в психушке, пусть отправят по врачам, все лучше, чем умереть от инсульта или от сумасшествия броситься со скалы подобно той девчонке из деревенских легенд. Блондин резко встает с кровати, когда замирает с мимолетным осознанием. — Нужно быть полным идиотом, чтобы идти на это, — шепчет себе под нос Чимин, пока смотрит в окна дверей, ведущих на балкон. — Ну же, не будь трусом. Ничего не случится, если ты быстренько сбегаешь к обрыву, взглянешь на памятную доску той девчонки и проверишь, не она ли это. Чимин впопыхах натягивает на себя спортивные серые штанишки, укутывает шею вязаным шарфом и накидывает на плечи зеленый дождевик, не забыв натянуть на голову черную бейсболку. Парень выглядывает из дверей и быстро проносится мимо витражных окон, наглухо закрытых дверей, огромных полок для книг, на цыпочках спускается по парадной лестнице и останавливается у столовой, шарясь в нижних полках белого гарнитура в поисках ручного фонарика. Когда инструмент успешно найден, Чимин понимает, что сглупил, и обувь его сейчас находится в другой стороне дома в вестибюле, а идти туда слишком рисково, мама может услышать скрип половиц у первой гостиной с камином. Чимин оглядывает полы и счастливо улыбается, наткнувшись на резиновые шлепанцы, спрятанные за холодильником. Слишком крохотные и неудобные, наверняка Джихе. Блондин втискивает свои ножки в обувь, благо, что они у него от сестринских далеко не ушли, и накинув капюшон дождевика на голову, ныряет в крохотный проем дверей, которые бесшумно открывает. Пятки Чимина свисают в воздухе из-за шлепанец, которые ему критически малы, но все это лишь пустяк в сравнении с тем, что на дворе бушует настоящий ливень. Грохочет гром, деревья шелестят, согнувшись, как старики в хмуром очертании крючковатых ветвей. Подросток бежит к каменному забору, а когда останавливается и оборачивается за спину, то замирает с открытым ртом. Сейчас в очертании туч, когда солнце спряталось и забылось, дом больше напоминал чудовище, которое вдохнуло в себя жизнь. Широкие витражные окна точь в точь яркие зловещие глаза, красные карнизы — это налившиеся кровью веки, двери — губы, расплывшиеся в кошмарной улыбке. Все, что несет в себе этот дом, пугает до чертиков и окоченения конечностей. Этот дом не любит гостей, он не хочет никого принимать, и мириться с чужими законами не будет, у него уже есть хозяева, и они далеко не Паки, только жаль, что Чимин это слишком поздно понял. Тяжелые капли стучат по целлофановому плащу, а босые ноги уже давно промокли насквозь, Чимин еще раз кидает взгляд на разинувший в ухмылке рот дома, которого он никогда не сможет назвать своим, и срывается с ног, залезая ловко на скользкую скамью, запрыгивая с усилием на стену забора и сваливаясь глухо на землю с другой стороны. Бедро отбито, как и колено, да впрочем сейчас это не важно. Чимин не теряет ни минуты времени, лишь освещает перед носом дорогу ярким белым лучом фонаря, вышагивая быстро вперед. До обрыва рукой подать, если двигаться умело и быстро, то уже через семь минут Чимин будет стоять у себя в душе под горячими струями воды и успокаиваться. Пак вытирает тонущее в дожде лицо сгибом локтя и громко выдыхает, когда наконец доходит по прямой дороге до места, которое когда-то стало пагубным для одной девочки этой деревни. Здесь стоит высокий мраморный камень в память об усопшей, Чимин его еще в первый день приезда увидел и загорелся желанием его рассмотреть, но все руки не доходили. Теперь дошли не только руки, но и ноги, утопающие в грязи по колено. «Покойся с миром, Ча Гаен, родители очень любят тебя. 1983» Чимин садится на корточки, освещая фонарем промокшие впадины от выцарапанных букв на камне. А ведь эта девочка старше Чимина всего на двадцать два года. Будь она жива сейчас, ей было бы тридцать девять. Что такое тридцать девять? Жизнь только начинается. Блондин внезапно оборачивается, услышав треск за спиной. Сук дерева — это всего-то сук сломанной ветки, не больше. Чимин поправляет съезжающий на скользких волосах козырек бейсболки и поднимает фонарь выше, разглядывая выгравированную фотографию погибшей девочки. Если дар речи можно терять от страха, то Чимин теряет его прямо в эти минуты, потому что с изображения на него смотрит девочка с милой улыбкой, у которой волосы настолько длинные, что не вмещаются в снимок на памятнике. У погибшей нос картошкой, глаза широкие с двойным веком, пухлые губы. Внешность довольно распространенная среди корейских подростков, но почему Чимина сейчас трясет, как в припадке? Возможно, потому что девушка на памятнике на самом деле та, что мерещится ему уже на протяжении недели? Или возможно, Чимин сейчас чуть ли не теряет сознание оттого, что за памятником опять появляется она? Минни падает на локти и скребет руками землю, пытаясь отползти на мокрой земле подальше, но он будто прирос к почве. Тело не слушается, будто не его вовсе, и никогда его не было. Чимин сжимается на промозглой земле, притянув колени ко лбу и замирает, прислушиваясь. Он бы спасся, бежал бы до потери пульса, если бы мог, но конечности все обморозились, оцепенели, и голоса нет, чтобы кричать и просить помощи. Внезапно становится совсем тихо, слышен только шум капель, бьющихся о камни, и завывание холодного ветра. Чимин приоткрывает глаза и глухо кричит, когда замечает перед носом два зеленых глаза, которые чуть было не вываливаются из глазниц, потому что очень широко распахнуты. И все бы ничего, но глаза эти, как самое отвратительное, что когда-либо видел в своей жизни Пак Чимин, потому что в белке черви, а зрачок кровью наполнен. Сопротивляться нет сил, всю жизненную энергию высосали будто. Ее белое, израненное, измученное страданиями и воплями лицо, которое несет в себе лишь вселенский ужас, и ее костлявые руки, ноги, все тело — это последнее, что Пак Чимин увидит перед своей смертью. Погибшая Ча Гаен впивается длинными грязными ногтями в дождевик, рвет его на корнях, цепляется за футболку и с легкостью тащит тело пятидесяти пяти килограммового юноши к обрыву, насвистывая мелодию, от которой хочется самому самоубийцей со скалы сигануть. — Не хочу умирать, не хочу умирать, — в припадке слез, криков и истерики шепчет себе Чимин, пока тело больно режется об остроконечные камни, а девочка тащит его выше. — Пожалуйста, Господи. Пожалуйста. Прости меня за все грехи, очисти мою душу от скверны. Человек, даже самый неверующий, в момент опасности ведет себя до безумия двулично и начинает молиться. Пак Чимин ни одной молитвы не знал, родители вообще услышав о религии, плевались дальше, чем видели. А теперь Чимин молится. Подбирает неумело слова, рыдает, как девчонка жалкая и просит высшие силы о спасении. Если призраки и приведения существуют, то наверняка и Бог есть. Пак громко кричит, а гром оглушает все звуки, что молвят высохшие уста. Вот уже под ногами нет земли, и кислорода нет больше, девочка сжала свои костлявые пальцы на вороте футболки и с неимоверной легкостью подняла запуганного мальчика над собой, вытянув левую руку. Пусть смерть будет быстрой и безболезненной, молится Пак Чимин. — Поставь на землю парня. Чимин не успевает внять звучный холодный голос, как встречается лицом с грязной землей, падая телом то ли в лужу, то ли в вязкое болото. Пак откашливается, а грязь и песок лезут в рот, ноздри, везде, куда можно. — А теперь уходи. Чимин из последних сил отползает от греха подальше от обрыва и поднимает голову на голос, звенящий в шумящем дожде. Чуть поодаль на большом камне, закинув ноги на другой камень, сидит молодой человек, смотрящий в небо. У парня черные мокрые волосы, прилипшие ко лбу, и он бесстрастно подставляет лицо, пока ливень бьется об его черную рубаху и прямые черные брюки. Пак поднимается на локтях и оглядывает свое тело, а оно все, как решето, изрезано и ранено колотыми ранами от остроконечных камней. На бедре зияет дыра порванных штанов, а под ними хлещет кровь, окрашивая лужицу в алый красный. — Пожалуйста, — шепчет парень, пытаясь разглядеть в шторме своего спасителя. Как же вовремя этот парень здесь появился, вселенная явно благоволит Пак Чимину. — Пожалуйста, позовите моих родителей. Они в том доме. — А что мне за это будет? Чимин удивленно поднимает взмокшие от слез глаза. — Что? — переспрашивает блондин. — А что мне за это будет? — повторяет брюнет и соскакивает с камня, падая на колени возле Чимина. — Я могу дать вам деньги, — шепчет Чимин, смотря на симпатичное, белое, как только выпавший снег, лицо. Незнакомец, выглядящий чуть старше самого Чимина, ухмыляется и протягивает пальцы к ране на бедре. — Ты можешь умереть от потери крови, знаешь? Боишься смерти? Паку до истошного крика больно, когда брюнет притрагивается ледяными пальцами к порезанной ране. — У меня такое ощущение, что ты ничего не боишься. Выходишь ночью к обрыву, дразнишь утопленницу, разгуливаешь по моему дому, как будто бы сам его строил, — Чимин окоченело смотрит на брюнета, севшего прямо в чистых брюках в грязь. Паку везет на психов, видимо этот не лучше. Надо срочно делать ноги. — Это мой дом. Мы его купили. Брюнет вскидывает голову и протяжно смеется своим звонким голосом, а потом вновь возвращает свои яркие черные глаза, смотря Чимину прямо в душу, пока лицо парня приобретает краски гнева и раздраженности. — Он никогда не будет вашим. У него только один хозяин — это я. Дом будет слушаться только меня. Вы все еще живы только благодаря тому, что мне просто стало интересно, во что все это выльется в итоге, но теперь вы решили делать ремонт и перекроить мою комнату и комнаты моих братьев. У меня руки чешутся ваши жалкие шеи свернуть. Вы такие беспомощные и отвратительные, особенно твоя крохотная сестра, которая постоянно пачкает своими маленькими ручонками мой паркет. — Псих, — шепчет Чимин, отползая на разорванных в кровь ладонях. — Настоящий псих. Теперь перспектива быть сброшенным со скалы выглядит не такой плохой, нежели быть четвертованным каким-то умалишенным в глухой ночи. Брюнет глубоко выдыхает и собирается вставать на ноги, как неожиданно для себя, падает на землю от тяжелого удара камнем о голову. Чимин бросает судорожно камень, пытаясь принять тот факт, что и впрямь сейчас заехал по голове человеку тупым предметом. А если он умрет прямо здесь? Прятать труп? Пак сжимает кровавую рану на бедре и, покачиваясь, встает на ноги, срываясь на бег в сторону дома. — Мама! — уже орет Чимин во весь голос, захлебываясь в слезах. — Отец! Мне семнадцать лет, а я уже убийца. Убил человека, который меня спас, проносится в голове парня. Когда Чимин врезается лбом о каменный забор их дома, то оборачивается, но тела сумасшедшего уже нет на месте. — Ты еще больший придурок, чем мне казалось. Пак отпрыгивает в страхе от забора. На нем, свесив ноги, сидит мальчик. Совсем свеженький, белый, как лист бумаги, будто бы не ему со всей силы вдарили острым камнем по затылку. Когда жизни угрожает смерть, человек способен на необычайнейшие вещи. Находятся силы, энергия, о существовании которых ты знать не знал. Сейчас Чимин внятно понимает, что со своим избитым телом он даже на табуретку не залезет, не то, что на высокий каменный забор, поэтому бежит со всех ног в обход дома через темный лес. Пак судорожно оглядывается, пока ветви старинных деревьев хлыщут нежную кожу лица. — Господи, — встает, как вкопанный Чимин, когда врезается телом в брюнета, возникшего из ниоткуда прямо перед носом. Пак пытается устоять на трясущихся ногах, но валится на молодого парня своим туловищем, не в силах удержать равновесие. Брюнет протяжно стонет и толкает руками худое тело с себя на землю. — Кто ты? — Чимин отползает к дереву и прижимается к нему позвоночником, как к спасательному кругу. — Ты кто такой, черт возьми? — кричит Пак, пытаясь справиться со стрессом. — Мое имя Мин Юнги, и я в сотый раз повторяю, что это мой дом. Съезжайте. — Почему мы должны съезжать? Мы купили этот дом, все заверено в документах! — Ты тупой или притворяешься? — шипит Юнги, недовольно отворачиваясь. — Мне все это снится? Кошмарный сон, да? Я сошел с ума? — Чимин с большим усердием щиплет свой локоть, но толку ноль, белое лицо внимательно продолжает смотреть на него. — Или ты тоже из этих? Ты фантом? Приведение? Нет, такого не существует. Мне нужно лечиться. Мне срочно нужно к психиатру. Пак хватается за свои белые волосы, пытаясь выровнять дыхание. — Ты можешь убить меня, но у нас камеры по всему дому. Родители увидят тебя и тогда все поймут. Если ты думаешь, что останешься безнаказанным, то забудь! — истерично кричит блондин, почти вырывая на своей голове волосы. — Они меня не увидят. Ты видишь меня только потому, что я этого желаю. — Ты утверждаешь, что ты призрак? — Ты в этом до сих пор сомневаешься? — смеется Юнги, и Чимин истошно вопит на весь лес, когда брюнет магическим образом появляется совсем рядом, зажимая ладонью чиминов рот. — Чего ты кричишь, как будто я тебя режу? Успокойся. — Призраки не могут притрагиваться к человеку, — шепчет Чимин. — Ты меня за идиота держишь? — Ну да, тебе же лучше знать, ты же призрак. Пак замолкает, пока Юнги пялится в глаза. Либо Юнги и впрямь призрак, либо Чимин правда сошел с ума. Одно из двух. — Я не могу поверить. Призраков не существует, это все выдумка, — Юнги опускает ладонь с искусанных кровавых губ и смотрит внимательно на беловолосого мальчика, привлекшего все его внимания с приездом в этот дом неделю назад. — Будь ты человеком, ты бы поверил? — Нет. — Тогда, что ты от меня хочешь? — Чимин толкает руками рядом тело, которое кажется даже не дышит и больно кусает собственную изнанку ладони, пытаясь сдержать громкий крик, потому что в бедро будто вонзилось остроконечное копье. Еще чуть-чуть и он отключится прямо здесь от адской боли. — Не умирай здесь, я не для этого дал тебе меня увидеть. — Позови мою маму. — Нельзя. Чимин смотрит исподлобья на призрака напротив, который подозрительно смахивает на обычного человека, только чуть белее и медленнее, и дает волю эмоциям, позорно рыдая в собственные ладони. Эта деревня — адский ад, его пристанище скоропостижной смерти, его агония, от которой он не может избавиться. Черт бы побрал весь этот дом и идею отца обустроить тут все по миленькому. Юнги наклоняет голову, разглядывая горькие слезы на красных щеках. Когда-то и у него текли слезы, от счастья, от боли, от горя. Сейчас Мин Юнги бы продал душу лишь за то, чтобы проронить хоть одну каплю слезы, но у него даже души нет. Он чистая энергия, материя, у которой плоть — это временное явление. Мысли и разум — это издевка природы. Лучше умереть, не существовать вовсе, исчезнуть. Дважды умереть невозможно. Юнги бы и не против, чтобы этот смазливый мальчишка, что только и делал, что валялся в кровати с книгой в руках всю неделю, умер самой извращенной смертью, но нельзя так. Только не с обрыва, так его ждет самое худшее, настоящий ад на земле —вечная жизнь. Брюнет медленно рвет последние куски полиэтиленового дождевика на Чимине, и просунув руку между поясницей и кроной дерева, обхватывает тонкую девчачью талию, подхватывая на руки. — Спасибо, — продолжает плакать Чимин, но все равно обхватывает шею и чуть ли не падает с рук, когда рывком убирает руку, потому что у Мин Юнги тело, как замороженная грудинка, что всю жизнь пролежала в морозильнике, абсолютно холодная. От парня лишь исходит трупная мерзлота, а когда Чимин тычет носом в ключицы, то замечает то, что от брюнета еще и совсем ничем не пахнет, как будто он и правда не существует. — Мои родители убьют меня. — За что? — интересуется Юнги. — У меня все тело в ссадинах. Что мне им сказать? Пап, мам, у меня тут квест с двумя призраками был под покровом ночи, не переживайте? — Что такое квест? — хмурится Юнги, пока незаметно скользит по земле к дому, а под ногами хрустят ветки. — Неважно, забудь, — Чимин воротит подбородок от ледяной кожи, но все равно устало опускает лоб на острые ключицы Юнги. Как же блондина сегодня жизнь помотала, один лишь Бог знает. Кому расскажешь, сочтут за сумасшедшего. Пока Мин беззвучно ступает по доскам темного паркета, наизусть зная, какая из половиц скрипит, а какая бесшумная, он смотрит на зареванного мальчика, так внезапно появившегося в этом доме с неделю назад вместе со своей кудрявоволосой сестрой. Как считал всегда Юнги, от маленьких детей одни проблемы, но наблюдения за этими двумя в корень перевернули все его представления. Кто и бедовый в этой сумасшедшей семейке, так это этот несносный хилый подросток, а от малютки девочки даже слова не спросишь — она просто белокурый ангел с хлопающими ресницами и приоткрытыми пухлыми губами. Чимин — настоящее бедствие. Пока Юнги беззвучно сидел на подоконнике и наблюдал, как блондин читает книгу, тот умудрялся проливать на себя кипяток из недопитой кружки, успел два раза кубарем скатиться вниз головой по лестнице, нечаянно порвал обои, которые только с кровью и потом наклеили его родители. Одним словом, делал все то, что должна была делать его младшая крохотная сестра. Даже сегодня, вот зачем этот беловолосый бедовый подросток пошел среди ночи к обрыву? Совсем с головой не дружит, не знает, что такое инстинкт самосохранения. — Ты меня не боишься? Чимин отрицательно мотает головой. — Я же призрак, ты должен бояться. Я могу тебя убить. — Знаю, — шепелявит забитым носом Чимин. — Та дама в белом платье сильно напугала меня. Почему она хотела меня убить? Ты в сравнении с ней очень хороший. Юнги громко цокает. Если брюнет решился дотащить это худощавое тело до комнаты по доброте душевной, то это не значит, что он хороший. Хороший? Это точно не про него. — Гаен искала себе компанию. Я не люблю с ней играть. — Искала себе компанию? — Пак хмурится. — Да она меня чуть с обрыва не сбросила! Если хотела компанию, так бы и сказала. Очень нестандартные способы завести дружбу. — Нет, ты меня не понял, — Юнги подкидывает тело Пака, чтобы схватить поудобнее. — Она хотела, чтобы ты стал такой же, как и мы с ней. Чимин испуганно дергается и затихает, задумываясь. Хотела меня убить, чтобы я тоже стал призраком? — Этот обрыв что-то наподобие конвейера для создания привидений? — Конвейер — слишком грубое слово. Просто проклятое место. Мин носком кожаных туфель толкает дверь своей комнаты и аккуратно кладет пострадавшего на кровать. Чимин хнычет, пыхтит и хватается за бедро. — Ты уйдешь? — спрашивает Чимин в темноте. — Я не могу отсюда уйти. Я живу в этом доме, в этой комнате. — Что? — удивляется блондин. — Но это же моя комната и я здесь сплю, где же ты тогда спишь? — Я не сплю, я призрак, а призраки не спят, — отвечает Юнги, и когда Пак открывает рот, то брюнет его нагло перебивает. — И предвещая все твои вопросы, я не ем, не чувствую холода и тепла, не знаю, как плакать и как любить, достаточно объяснился? Чимин кивает, стискивая простыни, которые уже в крови и в грязи и вообще непонятно в чем. Боль не ушла, но из-за близости Юнги она притупилась. Как хорошо, когда есть человек рядом. Но Мин Юнги же не человек. — Не вставай, я принесу аптечку. И не шевелись, иначе на тебя полка опять свалится или еще чего хуже. — Ты за мной следил? — с оскорблением спрашивает Чимин, вспоминая, как два дня назад ему на голову упала прибитая наглухо деревянная полка для книг в гостиной первого этажа. — Это же вторжение в личное пространство. Ты не смеешь так делать без моего ведома. А когда я в душ ходил, ты тоже следил? Юнги измучено вздыхает и останавливается у дверей, повернув ручку. — Твое худощавое тело мне неинтересно, как и твоя никчемная жизнь, поверь, это первое, второе, если я пожелаю следить за тобой, то я имею на это полное право, потому что повторяюсь, вы — гости в моем доме, которых я не приглашал, и я искренне надеюсь, что вы скоро съедете, иначе я приму другие меры и они вам не понравятся. Юнги громко хлопает дверью, и Пак испуганно жмурит глаза. Как же они съедут? Отец этого не допустит. Съедет только через свой труп, а труп отца видеть еще ближайшие девяносто лет Пак Чимину крайне не хочется.