Я обещал тебе вечность

С того самого дня в чердаке, Мин Юнги больше не исчезал ни на минуту. Для родителей он был невидимкой, поэтому Чимину было крайне неловко, когда за обеденным столом сидело не четверо, а пять человек и на одного из них нельзя было лишний раз смотреть, потому что отец бы посчитал, что у старшего ребенка сдвиг по фазе. С Юнги было очень интересно. Он рассказывал различные истории, поведал Чимину о своем мире, сидел у ног рядом и ждал, пока его новый сосед уснет, чтобы потом пойти на чердак и сидеть там всю ночь с тысячной книгой в руке и ждать, пока Пак проснется. Мин Юнги показал Чимину, какие в доме есть потаенные ходы, тайники и даже рассказал на чем строился дом. Два парня сутки напролет сидели в комнате и читали друг другу фантастику или смотрели фильмы. Бывало, что они выходили во двор или прогуливались по лесу, подолгу разговаривая. Иногда Чимину приходилось брать с собой малышку Джихе, и Юнги в такие моменты молчал, наблюдая за братом и сестрой, роющихся в песочнице и строящих неряшливые замки. Джихе была очень тихой и увлеченной своими игрушками девочкой, поэтому Пак бывало перекидывался с Юнги короткими фразами, чтобы его полтергейсту с ними совсем не наскучило, но Пак Чимин не знал, что призрак провел почти девяносто лет в глухом молчании в пустых, бездыханных комнатах, развлекая себя лишь книгами и прогулками у обрыва. Жизнь Юнги с появлением худощавого беловолосого мальчика приобрела яркие краски. Теперь он мог без опаски рядом с ним ярко улыбаться, мог шутить и громко смеяться, потому что Чимин за месяц дождливого июня стал очень близким человеком. Как бы Юнги этого не боялся, он привык к мальчишке, привык к его белокурой кудрявой сестре, лепечущей что–то на своем детском, привык, что мать Чимина встает с петухами и несется в столовую, чтобы готовить завтрак на пару с французским поваром, шоу которого орало на весь первый этаж каждое утро. Привык, что каждый день в двенадцать часов отец Чимина уезжает с каким-то мужчиной на работу, что находится в пятнадцати минутах езды отсюда, чтобы рыться в земле, изучать горные породы и сходить с ума от своих любимых минералов, которыми взрослый мужчина заполонил все полки огромного дома Мин Юнги. Он привык ко всему этому шуму и ему это искренне не нравилось, однако тихая размеренная жизнь Пакам нравилась вполне. Юнги часто напоминал своему новому другу о том, что они должны съехать и Пак Чимин усердно кивал, но когда наступал новый день, он просто забывал о просьбах и проводил время с Юнги в свое удовольствие. Так прошло целых тридцать дней. Тридцать дней, как Мин Юнги обрел белокурого Пак Чимина, у которого глаза, как черные пуговицы на старинном пиджаке, такие же круглые и блестящие. — Если бы ты был жив, то мы были бы лучшими друзьями и уехали бы вместе в Сеул учиться, да? — шепчет сонно Минни, уткнувшись носом в мягкую перьевую подушку, пока держит в ладонях холодное запястье Юнги, который уже привык сидеть рядом, пока блондин не уснет. — Ты бы хотел уехать со мной? — Конечно, — больше всего на свете Юнги хотел бы уехать с Паком от этого проклятого места подальше. — Отец бы помог нам найти квартиру. Как думаешь, мы бы уместились в однокомнатной? — Думаю, да. — Но ты не можешь покинуть пределы этого утеса. — Не могу, — выдыхает Юнги, подтягивая табурет ближе к кровати и накрывая тонким лиловым одеялом плечи Пака. — Я хотел уехать после восемнадцати, — Чимин борется со сном и поднимает голову с подушки. — Как же я уеду без тебя? — Соберешь чемодан и спокойно уедешь, — хмыкает Юнги. — Нет, я тебя не брошу здесь одного. — И что ты предлагаешь? — Где здесь ближайший университет? — щурится в темноте Чимин. — В Сачхоне есть технический, — отвечает Юнги. — Но даже думать об этом забудь, езжай в Сеул. Будешь приезжать на каникулах, я никуда не денусь. А лучше, вообще никогда не приезжай. Чимин нервно поднимается на кровати, опираясь ладонями о постель. — Как ты можешь говорить такое? Разве ты не будешь по мне скучать? Я для тебя пустое место? Мин Юнги глубоко выдыхает. Он уже десять тысяч раз Чимину объяснял, что хочет их отъезда только из–за самых нежных побуждений. Он переживает за блондина и всю его семью. Искренне переживает. — Как ты можешь рисковать своей жизнью ради меня? Ты знаешь меня всего месяц. Пак Чимин злится. Злится на самого себя, потому что по характеру сам очень слабовольный и быстро привыкает к тем, кем правда дорожит. Юнги с недавнего времени для Чимина очень много значит. Этот серьезный и грубый брюнет, который только и умеет, что хмурится и ругаться, на самом деле очень добрый, и хоть он и утверждает, что лишился своей души со смертью, то Пак Чимин эту еле–осязаемую душу все равно видит. Чимин привык к Юнги. Он подскакивает рано утром, чтобы бежать на третий этаж, а оттуда взбираться по крохотной винтовой лестнице на чердак, чтобы увидеть брюнета, сидящего в уютном кресле с книгой в руке. Он несется в эту крохотную комнатушку, обставленную старинным хламом, лишь бы пожелать своему призраку доброго утра и обсудить, чем они сегодня займутся. Он без жалости откладывает все свои личные дела на потом, лишь бы Юнги продолжал рассказывать все то интересное, что он вычитал из книг за сотню лет. Плевать на то, что нужно готовиться к новому учебному году и вычитать с полдюжины книг из списка школьной литературы, плевать на то, что у Чимина в Сачхоне будет новая школа и новые одноклассники, с которыми нужно будет пытаться подружиться, плевать на всех, пока холодный Юнги рядом и безмолвно сидит у основания кровати, перебирая в пальцах чиминовы белые волосы. Юнги холодный для всех, но Чимин чувствует теплоту, исходящую от него. — Я уеду, можешь не переживать, — шепчет Чимин, натягивая на голову теплое пуховое одеяло. Юнги не понимает, что беловолосый мальчик проглатывает вместе с воздухом обиду, топит ее в своей крохотной неокрепшей душе и для него все вокруг так сложно и непонятно. Чимин не глупый мальчик, он адекватно понимает, что все происходящее с ним, далеко не шутки. И все это неправильно. Он не должен дружить с призраком, не должен знать о самоубийцах, спрыгнувших с Красного утеса в попытках спастись от бренной жизни, не должен нести в одиночку это бремя знающего, а Юнги каждый раз напоминает ему — чтобы семья была в порядке, им нужно уезжать отсюда; чтобы Джихе росла счастливо и здорово, Чимину нужно будет постараться. Юнги поправляет сползшее покрывало кровати блондина и глухо выдыхает, наблюдая за полной луной, украшающей ночное, усыпанное звездами, небо. «Не надо уезжать, Чимин. Останься со мной» — то истинное, что хочет сейчас говорить Юнги, но он не может. Не может вести себя эгоистично по отношению к человеку, которого он так хорошо узнал. — Хорошо, — это единственное на что сейчас способен брюнет. Юнги выключает ночник, стоящий на тумбе и оставляет своего друга в одиночестве, покидая комнату. Дом, что все эти годы хранил в себе тайну страха и безумного ужаса, сейчас так сильно не похож на себя. Юнги не узнает эти стены, которые буквально полгода назад кишели безумными в агонии стонами и истошным плачем. Парню чуждо видеть этот дом, освещенный с низу до верху яркими белыми лампочками, ведь когда–то здесь было темно и даже само солнце боялось посягать на эту проклятую землю. Теперь здесь пахнет корицей и запеченными яблоками, пахнет ароматическими свечками с жасмином и легким парфюмом с ароматом розы матери Чимина и Джихе. В этом доме всегда пахло сыростью, всегда стоял затхлый запах смерти, искаженного небытия, чуждого для настоящего живого человеческого организма. Они все здесь поменяли. Нагло вторглись в чужие владения, перевернули все с ног на голову, украсили благоухающими полевыми цветами. Они все здесь изменили. Чимин изменил Юнги. Тяга к человеческому существованию, теплоте рук и поддерживающим речам пересилила все в Мин Юнги. Он так скучал по своей семье, по заботе матери, по искренней любви своих братьев и сестер. Юнги слаб. Бросился в надежде обрести все эти чувства вновь с чужими людьми. Бросил свои принципы, закрыл глаза на правила, лишь бы в кухне по матерински пахло свежей выпечкой, а Пак Чимин продолжал так же с восхищением и заботой смотреть на него. — Я умер, — повторяет, как в бреду Юнги сам себе, поднимая голову к звездам. — И это не моя семья. Темная ночь, как никогда красива. Шелестит листва дубового дерева, вода бьется о скалы, плещется о землю, заливая Красный утес. Если бы Юнги тогда не шагнул в эту пропасть, если бы не решился покончить с болью, если бы уехал далеко–далеко от особняка и прожил бы долгую жизнь, то что тогда? Мин Юнги всегда считал себя сильным человеком с твердым характером, но каждый раз, когда он представлял, как жил бы до старости с этой едкой, тошнотворной, отвратительной болью в сердце, то снова и снова позорно бы прибегал к утесу и бросался без страха в пропасть, чтобы встретить смерть. Это его судьба, его испытание на прочность и это он трус, не способный продолжать жить дальше. — Красивая луна сегодня, правда? — Юнги кивает на вопрос, смотря в небо, а рядом на отступы крыши садится мокрое тело в длинном платье с длинными волосами. — Ты так сильно боишься за него, пусть он прыгнет и вы будете рядом всегда. Юнги вскакивает с карниза, отшатываясь и еле стоя на ногах на скользкой крыше. Еще чуть-чуть и он упадет, но даже если упадет, ничего не случится. — Не смей говорить такого, Гаен. Не смей. Он не погибнет. И ты не смей трогать его больше. Никогда. — В тот раз ты сам просил меня сделать это, — с обидой в высоком голосе лепечет девочка, разгуливая по узкой балке. — Я хотел, но передумал. — Почему ты передумал, Юнги? — У каждого из нас была причина, почему мы прыгнули, а у Чимина все в порядке. У него любящая семья, он умный парень, его ждет много прекрасного в жизни. — А если он захочет навсегда остаться с тобой? Разве это не причина? — улыбается Ча Гаен, смахивая со своего ажурного платьица холодные капли, которые по новому появляются из ниоткуда. — Только ты будешь виноват в его смерти, Юнги. Ты привязываешь его к себе сильнее каждый день. Он глупый мальчишка и ему только будет восемнадцать. Запомни, это ему будет восемнадцать, а тебе уже сто восемь лет, ты должен быть мудрее. — Я не могу заставить его покинуть это место. — Но ты можешь напугать до смерти его родителей и они уедут так же быстро, как и приехали, — девочка кладет свои впалые щеки на мокрые ладони. — Я могу помочь тебе, Юнги. Юнги знает. Он знает тысячу и один способ, как сделать так, чтобы они исчезли, уехали и никогда не возвращались. Паки соберут вещи, освободят дом, его вновь вывесят на торги. Будут продавать чуть ли не десять лет, возможно еще больше. Дом вновь опустеет. Будет тихо, безжизненно и хмуро.  Также, как и до появления Чимина. Пак Чимин уедет. Его заберут родители. И Юнги больше никогда не увидит яркие черные глаза, грациозную танцевальную походку, звонкий смех, что до глубины души въелся под самую кожу. Все встанет на свои места. — Хватит. Пусть все будет так, как есть. В любом случае, они уедут. Это не обсуждается. Гаен, скользя мокрыми стопами по холодному карнизу, громко вздыхает, кидая взгляд на шумящий водопад у обрыва и одинокую фигуру возле нее. Девушка широко улыбается и машет отчаянно рукой. Фигура, прихрамывая, поворачивается и тоже почтительно, склоняется в глубоком поклоне. — Юнги, ты обещал мне учить меня французскому, — девочка садится на пологий отступ крыши чуть ближе к парню, смотрящему на луну. — Давай начнем с утра. Я уже нашла в библиотеке необходимые книги. — Прости, Гаен, но завтра я и Чимин идем к водопаду. Он очень хотел там побывать при свете дня. Девушка супится, утыкаясь носом в оголенное побитое колено. — Можно с вами? — округляет глаза девочка. — Я буду очень аккуратна с ним. Правда. Юнги сомнительно косится на девчушку рядом. Гаен, хоть и жила в теле призрака уже не первый год, так совсем не выросла разумом. Она все еще тот же подросток, какой и была до смерти. Глаза шаловливые, руки дергаются в попытке за каждую деталь ухватиться, улыбка яркая и детская. — Нет. Чимин скоро уедет. Я хочу побыть со своим другом наедине, — без доли смущения отвечает Юнги. — Я тоже твой друг, — обиженно хмурится Гаен. — Как этот Чимин появился, так тебе до меня вообще дела нет. Чем он лучше? Стукается головой, да падает и спотыкается о пустой воздух. Юнги, обнажив зубы, тихо посмеивается. — А то, что он живой, это пустяки. Я, между прочим, при жизни тоже была совсем ничего, — вздергивает нос девушка. Юнги кивает, лаская ладонью плечо зардевшейся девочки. — Хотя, моя красота при жизни не спасла меня от издевательств мальчишек со школы. Всем небьющимся сердцем их ненавижу. Надеюсь, сгорят в аду пламенном. Или пусть их черти четвертуют. Вот я бы им показала настоящий адов котел, если бы могла выбраться за пределы утеса. Отомстила бы каждому! — демонстрирует сжатый кулачок Гаен, размахивая им из стороны в сторону. Юнги не сомневается. Амбиций у умершей девчонки хоть отбавляй. Парень поднимает глаза к небу. Оно темное и звездное. Сколько ночей видел Юнги и сколько еще увидит, неизвестно. Жить изо дня в день в ожидании конца, который никогда не наступит, Юнги бы не пожелал такого даже самому злейшему врагу. Жизнь, которая не несет в себе смысла и удовольствия, не жизнь вовсе. Лучше жить со страстью в бьющемся сердце десять лет, но умереть без сожалений, чем остаться на бесконечные и бесконечные часы без души и только вечность будет твоим другом. Мин научился принимать суть своего существования, как данность. Таков фатум и с ним ничего не поделаешь. Только иногда голову все же посещали тоскливые мысли. Ведь Мин Юнги умер в восемнадцать. Что такое восемнадцать? Он не успел понять, что такое взрослая жизнь. Не успел влюбиться и любить неистовой любовью — такой, какой ее описывали в миллиардах книг. Он не успел почувствовать радость отцовства. Он никогда не узнает, как блаженно видеть теплую улыбку своего внука. Все прошло мимо него. Утекло сквозь пальцы, как вода. Время летит, меняются люди. Строятся города, разрушаются каноны и общины, которые когда-то казались незыблемыми. Все меняется. Остается неизменным лишь одно — Мин Юнги и бесконечность. Брюнет соскакивает с валяющейся горки из сложенной черепицы и устремляется обратно в дом. За спиной гремит гром, холодные капли бьют по облицовке особняка. Вокруг темно и бесшумно. Парень скользит по лестнице совсем невесомо. Лестница огромная и парадная. Отец Мин Юнги всегда гордился ею. Строил ее долго, муторно, сквозь пот и слезы. И кому это надо было? В их семье, как в той самой клятве — умереть в один день. Только не долго и счастливо, к сожалению. Юнги толкает пальцами дверь Чимина. В комнате темно и тихо. Белокурый, собрав под животом коленки, глухо сопит, уткнувшись носом в подушку. Мин подходит ближе. — Чимин, — Юнги невесомо трогает окантовку голубой пижамы блондина. Пак ему не отвечает. Спит крепко, но совсем неспокойно. Густые ресницы подергиваются, губы приоткрыты, волосы хаотично разбросаны на подушке. Мин не собирается будить. Грех будить такой сладкий сон. Да и у Юнги нет ничего важного, что бы он мог сказать в свое оправдание. Брюнет протягивает пальцы к чиминовым волосам. Он сотню раз за последний месяц их трогал. Они очень мягкие, шелковистые, немного вьются на концах. По утрам обычно находятся в легком хаосе до того момента, как их не причешешь гребешком. Юнги нравилось их трогать, потому что Чимину нравилось. Все просто. Пак морщит носом, гулко выдыхает, в плечах передернувшись. Тянет руки выше, потягивается и переворачивается на другой бок, заснув еще крепче. По мнению Мин Юнги, его новый друг очень красив в своем естественном виде. Внешность не выбирают. Но как злодейка–жизнь решила, то ей выделили слишком много значения в наших судьбах. Даже сотню лет назад все смотрели на личико, если оно было симпатичным, тебе приходилось жить легче. Ничего не изменилось за столько лет. Люди все так же слепо верят в красоту. Юнги в своей короткой жизни видел много женщин и мужчин. Молодых, постарше, детей, все они были разные. У кого-то острый нос, у кого-то с горбинкой, покатистые плечи, узкие губы. У Чимина все, как надо. Если обратить внимание на лицо, то взгляд тут же падает на пухлые губы. Персиковые, светло-розовые, чуть приоткрытые с тяжелым выдохом. Выше аккуратный носик, яркие глаза, в которых лжи нельзя сокрыть и в которых темное небо видится. Брови ровные и светлые. Скулы впалые, но щеки налитые. Все при нем. И от этой красоты никуда не деться. Юнги завороженно ведет пальцами по тонкой молочно–белой коже шеи, затаив дыхание. У Чимина гулко грохочет сердце, а в мыслях так спутанно и непонятно. Мин пересаживается с табуретки на кровать совсем бесшумно, и только твердый матрас чуть прогибается под натиском тела. Теперь, когда ярко светит луна, все лицо будто светится. Юнги прикасается большим пальцем к чувственным мягким губам. Он душою ничего не чувствует, но ощущает горячее спертое дыхание. — Ты прекрасен, — шепчет Юнги. И говорит он сейчас только правду. Пак Чимин прекрасен. Прекрасно его ангельское незапятнанное грехом лицо. Прекрасна его улыбка, от которой бывает совсем не видно глаз — черных жемчужных бусин. Прекрасен его смех, звонкий, голосистый, высокий, как трель скворца в весеннее утро. Прекрасна фигура, статная, чуть худощавая в плечах, но прыткая, как горная лань. Все в Пак Чимине прекрасно и Юнги не верит, что чувствует и видит своими глазами сейчас всю его прекрасность.