Я обещал тебе вечность

Утро встречает Чимина пробивными лучами, атакующими огненным теплом поясницу. Блондин громко потягивается, не желая распахивать глаза и гулко выдыхает, перевернувшись и уткнувшись лицом в подушку. Парень лежит, потягиваясь еще с десять минут и наконец активно поднимается на руках, оглядывая комнату. Почти все портьеры задернуты, кроме той, что ведет на балкон. Юнги был здесь ночью, он всегда открывает двери, ведущие на задний двор, чтобы блондину дышалось и спалось легче. Пак вскакивает с кровати и босиком бежит по ковролину к дверям, выглядывая в коридор и прислушиваясь. — Мама, ты где? — Пак нагибается через перила и выглядывает вниз, взглядом осматривая холл, ведущий в основные комнаты дома на первом этаже. Мгновенно сзади что-то толкает. Чимин испуганно въедается ногтями в перила. Некий человек сзади перехватывает за талию, оттягивая от лестницы и глухо смеется. — Юнги! Не смешно! — вскрикивает Чимин, оборачиваясь, но перед ним далеко не черноволосый друг стоит. — Отец? — Ты сказал Юнги? — округляет глаза Пак Тэмин, оглядывая только проснувшегося сына. У Минни глаза опухшие и губы пересохшие от долгого и крепкого сна. — Нет, тебе показалось, — чуть ли не пищит Чимин. — Я сказал помоги! Помоги я сказал, честно. Мужчина с проглядывающей сединой на висках, чуть мнется, но громко хмыкает и пихает кулаком сына в плечо, закинув руку на шею и отчесав макушку хорошенько. — Что это ты в такую рань встал? Неужели, начался адекватный образ жизни? К школе готовишься? Чимин слепо переступает ступени, пока отец хаотично трет затылок. — Пап, давай меньше про школу. Я не хочу. Не хочу новых друзей. Мне мои старые нравятся, — ну, и еще один новый друг, который ни с одним новым не сравнится. Юнги на сотню лет мудрее каждого будет. — Привыкай, солнышко. Скоро начнутся подъемы в семь утра, уроки до поздней ночи, репетиторство. Ты же хочешь стать таким же ученым, как и я? — зардевшись, выпячивает грудь коренастый мужчина с круглыми очками на носу. Чимин мычит, кивая. И этот звук, срывающийся с его уст, очень точно описывает все его мысли на этот счет. Отец тянет сына в столовую, прижимая за пазухой. В ярко–белой кухне парит, как опытная фея, мама. Нажимает на кнопки газовой плиты, что-то крутит и вертит возле кофеварки, попутно орудуя блендером. Чимин всегда удивлялся, как мама охотно и без лишней головоломки справлялась с кухонной техникой. Казалось, что инструкция по применению, каким-то образом выжжена в генетическом коде каждой уважающей себя домохозяйки. Однако, дальше кухни материнские познания в технике не уходили. Когда дело касалось ноутбуков и синтезатора, мама тут же впадала в полнейший ступор. — Доброе утро, — кивает Чимин, когда отец наконец-то расслабляет силки своих крепких, почернелых от копания в земле, рук. — Девочка с белокурыми волосами, привет, — Чимин тянется к младшей сестре, которая удобно расположилась на мягком ковре в окружении своих игрушек. Мама громко смеется, подходя быстренько на носочках и смачно целуя сына в щеку, зарывшись носом в шею, отчего Чимин приходит тут же в безудержный звонкий смех. — Почему ты ее так называешь? — улыбается мама, пальцем показывая супругу поставить корзину с фруктами на стол. Пак Чимин крутит в пальцах мягкого резинового единорога, пока поглаживает белесые волосы сестры. Блондин улыбается, Юнги называет так Джихе. Девочка с белокурыми волосами. Чимину нравится. — Потому что у нее белокурые волосы, мама, — ухмыляется Минни, усаживая младшую сестру на детский стульчик у стола. — Какие планы на сегодня? Отец садится за стол, включая по обыденному свой планшет, на котором он обычно листает новости. Мама садится рядом с Джихе, чтобы следить за тем, как она ест. — У кого-то хорошее настроение? — косится отец, выглядывая из-за планшета. Мама смеется, поддакивая. — Нет. Обычное, — жмет плечами Чимин. На самом деле, у блондина просто самое лучшее настроение в мире. Ведь сегодня он и Юнги проведут весь день вместе за пределами дома. Они пару раз выбирались за забор вместе, но лишь на час, чтобы прогуляться по лесу. А теперь они пойдут надолго, так еще и к водопаду. А там так красиво и завораживающе. У Чимина мурашки по телу бегут от одной мысли, что Мин Юнги будет рядом, когда он будет задыхаться от красоты перед глазами. — Я собрал все необходимые документы для школы. Буквально, ты уже без пяти минут ученик пятнадцатой Сачхонской школы с математическим уклоном, — вздергивает указательным пальцем отец. Мама радостно подпрыгивает на стуле, хлопая в ладоши. Джихе пародирует родителей и тоже аплодирует, ложкой по пластмассовому столику звонко стуча. — Математика? — таращится на родителей парень. — Я надеюсь, вы шутите? Я же полный ноль в математике. Опозорюсь, даже не приступив к учебе. Меня все возненавидят. — Не глупи. Нагонишь. Ты умный парень. Чимин на слова отца смотрит прямо-таки скептически. — Пришли твои рубашки. Одна хлопковая. Такая мягкая, — делится мама, вытирая носовым платком пятно от йогурта на заляпанной футболке сестры. — Так долго посылки идут сюда. С ума сойти можно. В Сеуле только что и делала, как все магазины в интернете шерстила. Теперь что-то и желания нет. Мама затягивает обычную традиционную тираду про магазины, интернет и покупки, а отец подхватывает, заявляя, что нет ничего лучше, нежели видеть товар своими глазами. Спорят они, как всегда очень яро, но по-доброму и отходчиво. Как не раз отмечал отец, есть два главных залога хорошего брака. Первый — это любовь. Второй — засунуть свое мнение, куда подальше и смириться с тем, что у твоей любимой может быть на что-либо совсем другой взгляд. Да, этот взгляд может быть далеко не логичным, глупым и безосновательным, но в этом и прелесть женщины. У нее есть мнение и она вправе свое мнение, даже самое наиглупейшее, ставить на одну и ту же полку, что и самое наиумнейшее мужское. И никто не вправе его оспорить. Пак Чимин заталкивает в рот последний кусок фасоли и встает из-за стола, вычистив свою тарелку и поместив ее, как подобает настоящему приличному ребенку, в посудомойку. — Мама, оставим примерку на завтра. У меня сейчас намечена наблюдательная вылазка в лес. — Опять в лес? — выгибает брови отец. — Что ты туда намыливаешься один постоянно? — Я же говорю, что изучаю окружающие местности. Это как научная экспедиция. Вы меня понимаете? — Понимать то, понимаем. Однако, опасно одному гулять, — бормочет Пак Мунбель, уставившись распахнутыми глазами на супруга. — Может быть, мы с Джихе составим тебе компанию? — девочка весело подпрыгивает на стульчике. — Наденем походные костюмчики. Я возьму свой бинокль. Чимин усердно мотает головой, залпом осушая апельсиновый свежевыжатый сок. — Нет. Сегодня я один, мама. Извини, — уже кричит блондин, бегом поднимаясь по лестнице. Чимин врывается в свою комнату, взглядом окидывая помещение. Он уже привык, что его глаза натасканы оглядываться по углам и темным коридорам. Ведь Юнги всегда так тих, что не услышать и спрятан, что не заметить. Но брюнета в комнате нет. Чимин стягивает пижаму и бегом бросается в душ, чтобы наконец привести себя в порядок. Горячая вода расслабляет тело. Позволяет закаменелым мышцам расслабиться. Пак Чимин не был из числа спортсменов. Ему нравилось под музыку ритмично двигаться, но и это он в последнее время забросил из-за Юнги, крутящегося постоянно рядом. Чимин свое тело всегда с обыденностью принимал. Ну, плечи у него не широкие, да. И рост не самый выдающийся, бывает. Лицо более менее терпимое, уже неплохо. Худощавость? Он еще молод, окрепнет. Пак просушивает полотенцем волосы, притрагивается к собственной груди ладонью, чувствуя громыхающее сердце. Из-за появления Юнги, который холодный, как лед, и у которого сердцебиения нет, Чимин стал о многом задумываться. Все-таки, как хорошо жить, пока бьется сердце и пока щеки алые и губы красные. Чимин не считал, что Юнги чем-то хуже. Наоборот, ему казалось, что Мин Юнги можно считать живее всех живых только из-за одной вековой мудрости, что он копил годами из прочтенных книг, документальных фильмов, услышанной музыки. Но Юнги всегда напоминал, что нет ничего хуже, чем жизнь, у которой конца нет. Чимин искренне верил каждому слову, что произносил черноволосый. Потому что Юнги никогда не лжет. Не умеет этого делать. Пак надевает на себя спортивные серые штаны, белую футболку и застегивает под подбородком тонкую серую кофточку. Взъерошивает волосы, трет яростно глаза и распахивает их, испуганно делая шаг назад. Он никогда не привыкнет к внезапным появлением призрака. Мин Юнги, оперевшись локтями о невысокую тумбу с зеркалом, на парня внимательно смотрит. — Основательно подготовился, — хмыкает Мин. — Юнги, я в таком предвкушении. У меня руки чешутся от волнения. Только посмотри на них. Ты говорил, что там безумно красиво. Насколько из десяти баллов красиво, а? — Почему твой нос такой красный? — смеется Юнги, оглядывая взбалмошного друга. — Успокойся. Боюсь, что твои ожидания превысят возможную реальность. Это просто водопад. И ты там был уже один раз. — Да, был. Среди глухой ночи и чуть с жизнью не попрощался, если бы не ты. — Надень куртку, — Юнги заглядывает по-хозяйски в комод и выискивает легкую ветровку с капюшоном. — Может дождь пойти. Заболеешь. Чимин вытягивает руки, пока Юнги помогает натянуть на него курточку. Мин накидывает на голову капюшон и стягивает веревки с двух сторон, сплющивая розовые щеки. Юнги смеется. — Мне нельзя пораниться. Ты же помнишь? Мама будет в ярости. Юнги стягивает капюшон и долго смотрит в глаза, кивая. Чимин сегодня, как никогда, естественный и живой, с алыми щеками, ярко-красными губами и сверкающими глазами. — Я не дам тебе больше пораниться. Обещаю. Пак Чимин улыбается и кивает, хватая с пола небольшой рюкзачок, который набит всякой всячиной. Провизией, если быть точнее. Фонарь и дождевик заняли всего одну треть места. — А если мама из окна меня у водопада увидит? — спрашивает Чимин, пока Юнги помогает ему накинуть на плечи рюкзак. — Конечно увидит. Поэтому мы пойдем чуть ниже. Не переживай, все под контролем. Все под контролем и чутким руководством Мин Юнги, который неустанно бдит и знает наперед. Чимин верит. — Не могу смотреть на твою одежду, — мотает носом блондин. — И не ругайся. Я помню, что ты не чувствуешь холода. Но мои глаза этому не верят. Юнги надел на себя тонкую черную рубашку, снизу прямые брюки, что таскают обычно в школу ученики. На поясе кожаный ремень. Ноги в туфлях. Привычный сдержанный классический стиль, в коем он одевался почти постоянно. — Это я не могу смотреть на твою одежду. Почему современная молодежь одевается, как на собрание колхозников? Вот в мое время все мужчины не вылезали из брюк. И романтично было, и красиво. — По скалам лазать в брюках? — удивленно распахивает глаза Чимин. — Да. И по скалам, и на войну, и на свадьбу. — Я могу надеть брюки, если ты так этого хочешь, — растерянно шепчет себе под нос Чимин, оглядывая широченными глазами серьезного друга.  — Даже если я этого захочу, не делай. Никогда не делай того, чего сам не хочешь. Понял? Чимин хлопает ресницами, кивая. — Мир такой жестокий для такого, как ты. Тебе нужен человек, который будет защищать тебя, — причитает Юнги, засунув руки в карманы брюк и выпуская вперед блондина. — Будешь моим защитником? — Чимин резко оборачивается, сжав кулачки и выставив их перед своим лицом, как самый настоящий профессиональный боксер. Блондин заливается в смехе. Не сыскать на свете такого человека, кто хотел бы быть защитником Пак Чимина настолько, насколько хотел этого Мин Юнги. — Найдешь себе защитника в Сеуле. Вот Тэхен твой всю ночь трезвонил, — Юнги подталкивает парня к лестнице, упираясь в поясницу ладонями. — Правда? Почему ты меня не разбудил? Я так ждал его звонка. Он не выходил на связь две недели, — Чимин порывается вернуться в комнату и набрать номер друга, чтобы поинтересоваться, все ли в порядке. — Я... — Юнги запинается. — Ты очень крепко спал. Я не хотел тебя будить. Извини. Можешь вернуться и позвонить, если хочешь. Я подожду тебя. Блондин оглядывает глазами вмиг потухшее лицо Юнги, которое секунды назад вселяло только вселенскую уверенность. Теперь блеск в глазах пропал. — Ладно. Наберу его, когда вернемся. Напомни мне, пожалуйста. Даже если я буду валиться с ног от усталости. — Конечно, Чимин.

***

Юнги никогда не лжет, Чимин в этом опять убедился. Водопад чудесный. Блондину сначала не верится, что это и впрямь находится у них под боком возле дома. Да в это место должны туристы толпами ходить и отстегивать кучу денег, чтобы на этот второй водопад Ниагары живыми глазами посмотреть. У водопада воды громкие и хлещущие оглушающе. От такого величия природы, весь человеческий организм в дрожи заходится. Что мы перед природой? Песчинки, не более. Когда вода бьется о скалы и камень точит так яростно и упорно, человек лишь может смотреть с восхищением. Чимин протягивает пальцы, цепляя капли брызжущей воды с верхушки скал. Они долго спускались вниз. В принципе, можно и за десять минут управиться, но на Юнги напал животный страх, что Пак Чимину и впрямь нельзя пораниться. Он каждый шаг по пять раз проверял. Напоминал, что камни скользкие, раз тридцать, если не больше. В последний раз Чимин кинул недовольный взгляд и Юнги замолк наконец. Теперь Мин держит парня за капюшон, как пятилетнего ребенка, чтобы тот не соскользнул ненароком, поломав себе шею и все, что угодно.  — Насмотрелся? Давай обратно. — Юнги, ты ворчишь, как старый дед, — бурчит под нос Пак, но осторожно делает шаг назад на мокром камне, хватаясь за рубашку друга. — Я и есть дед. Если верить цифрам. — Эти шутки уже неактуальны, — ведет взглядом Чимин, но все равно давит глухой смешок. — Они всегда будут актуальны. Юнги перехватывает за локоть блондина и расслабленно выдыхает, когда тот встает на ровную сухую поверхность. За Чимином нужен глаз да глаз. Этот бедовый подросток только и делает, что наворачивается и падает постоянно. У Юнги уже от накаленности за безопасность парня, левый глаз периодически дергается. — Замерз? Чимин мотает головой, скидывая с плеча рюкзак и оглядываясь по сторонам. Пак лезет в сумку и вытаскивает фонарь, тут же включая его маленькой кнопочкой и освещая все вокруг. Юнги наконец привел его на площадку обзора, с которой можно было увидеть водопад во всей красе. Здесь и правда было красиво. Будто бы они спустились на этаж ниже своего дома. Солнце сжалилось и выглянуло из-за туч, прорываясь сквозь тонны воды и освещая все, кроме этого небольшого углубления в виде темной пещеры, вырезанной будто бы механическим образом в склоне горе. Дождь уже закончился, а трель птиц стала громче. Невероятно, но над домом и впрямь не летают птицы. Все становится слишком странным, если всерьез задуматься. — Обычно, в мультфильмах в глубине таких пещер обитают драконы, охраняющие золото, либо медведи, — дает знать на всякий случай Чимин, вытаскивая из рюкзака тонкий плед, свернутый в три погибели, чтобы места не занимал. — И если их потревожить, они съедают заживо. Ну, в случае драконов, испепеляют. — Выдумщик, — смеется Юнги. — Медведи куда не шло, но драконы. Я думал, что ты разумный мальчик. — Сказал мне призрак. — Я знал, что ты это скажешь, — вновь смеется Юнги, расстилая на земле плед и садясь на него тут же, наслаждаясь падающими лучами яркого солнца. — Эй, не снимай ветровку. Даже не думай. — Жарко мне, — не слушается Чимин и все-таки стягивает курточку, кидая на плед. Он и так в кофте с замком. А сейчас, если вспомнить, разгар июля. Вроде бы семнадцать лет, а мозгов, как у девочки с белокурыми волосами, то бишь младшей сестры Чимина, раздумывает Юнги. — Заболеешь ведь, — уже тихо продолжает Юнги. Пак валится на плед рядом и сомкнув в полосу губы, долго и с прищуром смотрит в глаза старшего. — Так уж и быть. Только из-за того, что у тебя взгляд, как у кота. Юнги слабо кивает и улыбается, наблюдая, как парень опять напяливает куртку. В глазах Чимина море восхищения и улыбка на лице застыла, как будто с рождения и вовсе не сползала. Он вытягивает шею, оглядывается по сторонам. Замирает, когда водопад хлещет водой чуть громче обычного. Юнги за парнем безмолвно наблюдает. Его самого уже давным давно ничего не удивляет и в восторг привести не может. Только в последнее время его размеренная жизнь призрака круто изменилась. Чимин ежедневно меняет. Вторгается без спросу в личное пространство. Руками, как щупальцами скользкими, все внутренности обволакивает. Теплотой обволакивает. Юнги от этой вездесущей паранойи в лице невысокого беловолосого мальчика, никуда деться не может. Привычка — это плохо. Привязываться к тому, кто рано или поздно тебя покинет, больно. И Мин Юнги это, как никто другой понимает. — Мне сказали, что меня уже зачисляют в математическую школу в Сачхоне, — выдает внезапно Чимин, наконец отпрянув от завораживающей воды, массивно падающей вниз с громким шумом. — Хотя я вообще не математик. И на что они надеются? Не хочу быть хуже других. Надо мной будут издеваться. Пак хмуро тянется к рюкзаку и достает оттуда зеленое яблоко, потерев его о свою курточку и громко надкусывая. Юнги он даже не предлагает. Тяжело было привыкнуть к тому, что друг его новый вовсе не питается, но Чимин привык. Ко многому привыкаешь, если так нужно. — Ты очень умный парень, Чимин. Все будет хорошо. — А вдруг я не найду в новой школе друзей? Юнги медленно поднимает глаза, глядя на блондина, у которого от агрессивного укуса, сок яблока с уголков губ льется. Мин ничего отвечать не хочет. Он ревностно с Чимином делиться ни с кем не хочет, но адекватно понимает, что это глупые мысли и они ни к чему хорошему привести не смогут. — У тебя будут хорошие друзья. Я уверен. Вот у меня даже при жизни друга хорошего не было. А у тебя и Тэхен есть. Так что, выше нос, пожалуйста. Пак опускает плечи и громко вздыхает, свой взгляд на черноволосого переведя. Чимин смыкает свои ноги и льнется к парню ближе, свою голову на плечо положив. — При жизни не было, а теперь есть. Я буду твоим лучшим другом, Юнги. Обещаю, — Чимин гордо поднимает подбородок и ногтем вырисовывает на области сердца крестик в воздухе. Юнги мнительно на непонятный жест долго смотрит, но все понимает. Обещание. Чимин дал ему обещание. — Не нужно обещать мне что-либо. Я не человек и не могу дать тебе того же, чего можешь дать мне ты. — Не запрещай мне, — Чимин скользит своей щекой по холодному крепкому плечу и надкусывает яблоко вновь. — Ты всегда останавливаешь меня. Прими уже тот факт, что мы друзья. Я никуда не денусь, как бы ты этого не хотел. — Звучит, как угроза, — ухмыляется Юнги, приложившись своей головой к белокурым волосам мальчика. Они отрезвляюще пахнут цедрой апельсина, шелковистыми прядями падают на глаза. Пак злится, волосы откидывая. Чимин приподнимает голову. Ползет на коленях по пледу туда, где ярче всего сияет солнце. Настоятельно просит опустить Юнги колени и укладывается на бедра, голову удобно уместив. Чимин оглядывает нависшее над ним лицо. У Юнги острый подбородок. И в свои навечные восемнадцать он выглядит так взросло и серьезно. Пак Чимину семнадцать, но у него пухлые щеки и взгляд, как говорил часто Юнги, детский. Чимин хочет протянуть пальцы, чтобы линию скул очертить. Проверить, настолько ли они острые, насколько кажутся. Скулы — острые наточенные лезвия. Мужественный и красивый призрак Юнги красивше всех восемнадцатилетних мальчиков, каких Чимин видел в своей жизни. Юнги молчаливо смотрит вдаль. Цепляет взглядом резные пики скал. Провожает кружащих чаек в гнезда. — Что с тобой? — шепотом спрашивает Чимин, не отрывая взгляда от черноволосого друга. — Со мной все хорошо. — Нет. Я вижу, что ты грустишь. Расскажи мне. Юнги собирается вновь отрицать, но приоткрыв уста, затихает. Парень опускает голову и ледяными пальцами откидывает белые волосы, пытаясь не прикасаться к блестящей коже. У Юнги пальцы слишком холодные, а Чимин слишком теплый, чтобы испытывать эти обжигающие заледенелой морозной свежестью, прикосновения. — Мне не дает покоя один вопрос, — хмурится Мин. Пак внимательно слушает, губы приоткрыв и выжидательно ждет «М?», промычав. — Сколько еще будет длиться мое существование в теле призрака. Есть ли какой-то определенный срок, либо придется ли мне быть готовым к вечности. — Ты хочешь уйти? — тихо спрашивает Чимин, сам не понимая сути своего вопроса. Куда уйти? Умереть во второй раз? Как называется то место, куда уходят души призраков? — Да, Чимин. Я хочу, чтобы все это закончилось. Я давно готов к этому. Пак замерев, гулко выдыхает, в пальцах минову окантовку рубашки смяв. У Чимина громко бьется сердце от одной мысли, что однажды он проснется, а Юнги больше не появится. Он не может вот так исчезнуть. Не тогда, когда Пак Чимин прикипел и душой и телом. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — шепчет Чимин, боясь своим громким голосом спугнуть все те прекрасные и незабываемые тридцать дней, что он провел рядом с Юнги, ведь они могут, как мираж в пустыне, исчезнуть навсегда. А у Чимина ничего не останется. И никто никогда о крепкой связи блондина и брюнета не узнает и не сможет посочувствовать. Пак Чимину это бремя в одиночку на своих худощавых плечах нести придется. Он боится. Гонит мысли прочь. — Ты растешь, Чимин. Через год ты будешь моим ровесником. Через три уже станешь старше меня. А я навсегда останусь восемнадцатилетним Юнги. Нам придется однажды расстаться, ты же понимаешь. — Нет, я не понимаю, — Чимин, насупившись, поднимается с ног Юнги. — Точнее, я хочу понять... Я понимаю, что я буду расти, а ты нет. И я понимаю, что ты устал жить в неведении изо дня в день. Но разве, тебе не хорошо со мной? Сейчас? Разве ты не хочешь быть рядом со мной? — Хочу. Конечно, хочу, — перехватывает теплую ладонь Юнги. — Сейчас я рядом, Чимин, — брюнет тянет за шуршащий капюшон куртки и светловолосая голова вновь падает на бедра. Юнги тянется пальцами к теплой шее и щекочет у подбородка. Чимин звонко смеется, пытаясь спасаться бегством. — Пожалуйста, — сипло умоляет Пак, выворачиваясь в холодных руках. Юнги хватку ослабевает, с ухмылкой на раскрасневшегося от игр мальчика глядя. — Нам нужно сделать что-нибудь классное. Как думаешь? В честь нашей дружбы. Ты и я. Мы с Тэхеном, например, повесили крохотный красный замочек в сеульском сквере дружбы. Там написано «Ким Тэхен плюс Пак Чимин, равняется — друзья навсегда». — Чимин. Я уже не ребенок, чтобы творить что-то подобное, — отнекивается тут же парень, съеживаясь, как от морозного холода, когда слышит гадкое слово «навсегда». Навсегда никогда не бывает. Даже та же самая человеческая любовь рано или поздно обрывается, когда одно из сердец отдает последний стук в груди. Только Мин Юнги и еще парочка здешних обитателей на самом деле знают, что такое навсегда. И это навсегда не такое уж радужное, каким описывалось в книгах и фильмах. — Зачем это нужно? Ты и так знаешь, как я к тебе отношусь. Необязательно подтверждать это глупым ритуалом. — Сам ты глупый, — показывает язык ребячески Чимин. — И ты мне говоришь, что мужчины в твое время были романтичными. По тебе и не скажешь, мистер ледышка. Юнги чуть приподнимает уголки губ, прислушиваясь к передразниваниям. Назови Юнги при жизни кто ледышкой, он бы несомненно бросился в отцовский погреб и нашел бы в груде запрещенных вещиц револьвер, к которому даже под пороховой взрыв нельзя было прикасаться. А там уже, поминай, как звали. Но Пак Чимину можно. Он из другого времени. У него другие шутки, другие рамки дозволенности. Юнги пытается понимать, подстраивается. Многому учится, как губка впитывая. — Я еще тот романтик. У меня столько девушек было. Ты себе даже представить не сможешь, — хмыкает Мин, вздернув высоко нос. — Хоть я и прожил восемнадцать лет, но вкусил я жизнь достаточно. Есть чем гордиться. Пак Чимин, сложив в замочек руки и уютно поместив их под подбородком на коленях, с горящим интересом в глазах слушает. — Расскажи. — У меня была девушка. Она была кореянкой по отцу, но мать ее была китаянкой. Так вот, ее прадед по материнской линии был предводителем восстания вооруженного мятежа в долине Янцзы на юге Китая. Нечем гордиться, конечно. Ужасные события. Однако, она была очень знаменитой особой. — Мятеж? — пробирается Чимин к молодому человеку ближе, прямо перед носом по-турецки присев и ладони на сложенные в той же позе колени Юнги положив. — Почему был мятеж? Ты там был? Юнги смеется, взглядом искрящиеся от интереса глаза Чимина наблюдая. — Я тогда только родился. Китай не выполнял Соглашение о репарациях. Япония послала флотилию на реку Янцзы и одним из числа служащих в полку был мой отец. Ты же помнишь, что мой отец был судостроителем и у нас была своя фирма? — Чимин тут же активно кивает, рот в интересе приоткрыв. — Ну, вот. Отца даже спрашивать не стали. Его знания о кораблях были на вес золота. Пришли ночью и забрали. Как старшая сестра рассказывала, у матери тогда чуть сердце не хватило. Мы уже с отцом попрощались. Его не было четыре месяца. Потом вернулся. И не один. Он на выделенном ему корабле вывез из Янцзы китайских беженцев. Среди них была и мать той девушки, с которой у меня потом роман был. — У твоего папы большое сердце, — с восхищением, ком сглотнув, говорит блондин. — А та девушка. Она была красивой? — исподлобья, отчего-то засмущавшись, тихо спрашивает Чимин. — Опиши ее. — У нее были волосы, как у тебя. Белые. Сама невысокая. Скромная очень была. Ее часто дразнили из-за китайских корней. А так, обычная девчонка. Помечтать любила. — Помечтать? — переспрашивает Пак. Юнги, выгнув одну бровь, на беловолосого косится. Чимин к каждому слову цепляется. Высасывает информацию. А глаза, будто бы, вот-вот и из орбит вылезут. Губы приоткрыты и блестят от нервных чиминовых облизываний. — Пару раз целовались на отцовской яхте, так она себе нафантазировала, что мы пара. Пак глубоко дышит и агрессивно подавшись вперед, щелкает пальцами по лбу брюнета, напротив сидящего. Юнги, конечно же, боли не чувствует, но отчего-то место удара все равно будто сквозит горячностью. Возможно, это из-за взгляда яростного и осуждающего. Мин удивленно на друга таращится. — За что? — возмущается Юнги, лоб ладонью обхватив. — Мало тебе. Разбил сердце девушки, так еще и гордишься. Она, небось, влюбилась по юношеской глупости. А ты использовал. — Никого я не использовал, — встает в позицию самозащиты Мин. — Она сама на мне, как банный лист, постоянно висла. И к тому же, я с ее лучшей подругой до поцелуя два месяца встречался. Она прекрасно про наши отношения знала, но отчего-то это ее не остановило. Так что не вини во всем меня. Чимин, нахмурившись, подбородок воротит. Отчего-то мальчику обидно. До глубины души обидно. Будто-бы над ним поиздевались, обцеловали с ног до головы и осколки разбитого сердца собирать оставили. Пак, осмыслив свое неуместное поведение, расслабляет плечи. И почему в груди так яростно колотит? Лавовой консистенцией разливается, задевает жизненно-важные органы, задыхаться от злости заставляет. Парень вновь поворачивается, недоуменный взгляд призрака перехватив. Пак Чимин и не удивляется вовсе. С внешностью Юнги то, каждая вторая юбка сама лезть, как стрекоза на огонь, будет. И не важно, предательство подруги это или нет. Миновы яркие черные глаза, как одинокий костер, манящий всю живность в тьме кромешной. Слетаются, а отогнать невозможно. — У тебя сейчас пар из ушей пойдет, Чимин. Не злись. Это было сотню лет назад и по обоюдному согласию. И она уже на том свете, наверное. — Ну, спасибо. От этого не легче, — бурчит под нос Чимин. — Только не говори, что ты ревнуешь призрака... — смеется Мин Юнги, губы ладонью в звонком смехе прикрыв. Пак скользит взглядом по тонким длинным пальцам на губах и громко слюну, отравляющую горло, сглатывает. — Серьезно? — Я не могу тебя ревновать, Юнги, — громко вскрикивает парень так, что его высокий голос в пещере эхом отдается. — Ты и я — мы мужчины. Головой думай, прежде, чем такое говорить. — Конечно. Извини, — Пак отбрасывает холодные руки со своих плеч, спиной отворачиваясь. Все органы у парня внутри колотятся, с привычных мест сдвигаются. Отчего-то злость бьет, как ток по оголенным проводам. Юнги ударить сильно хочется. Так хочется, что руки чешутся. — Просто, у тебя было такое рассерженное лицо. Что мне еще оставалось думать? А если ты и правда думаешь, что я ею, как последний подонок, воспользовался, то ты меня плохо знаешь. У нас ничего не было. Чимин переглядывается с Юнги через правое плечо, чуть корпусом повернувшись и громко выдыхает, лопатками к миновой груди припав. Юнги молча в объятья принимает. Обвивает руками шею, утыкается носом в белокурые, завитые на концах от влажности, волосы. — Ладно. Можешь не рассказывать мне о своих любовных похождениях. Я и так понял, что ты был тем еще ловеласом. — Я был красив, — добавляет со смешком Юнги. — Я понял. Твоя внешность ни на толику не изменилась, Юнги. У меня есть глаза и я прекрасно вижу. — Значит, по твоим меркам, я тоже красив? — интересуется брюнет, над чиминовыми розовыми щеками нависнув. — Еще бы. Мои одноклассницы в Сеуле тебя бы растерзали. Мин поднимает голову и смеется. Чимин тоже улыбается, взглядом длинной шеей с подергивающимся подбородком любуясь. Юнги красив. Ослепительно красив. Пак Чимин бы за такую внешность на грех пошел и не сомневался бы ни капли. У брюнета выразительные лисьи глаза, белая нежная блестящая кожа, которая при свете луны казалась вообще прозрачной. У Юнги красивые аристократичные руки, широкие плечи. Красивый смех и умопомрачительная улыбка. Мин Юнги везде красив, куда не глянь. В нем сохранилась та нетронутая кровосмешением этническая корейская красота, которая была присуща населявшим эту землю с сотню лет назад. — А еще у тебя красивые пальцы, — Чимин поднимает за запястье руку Юнги высоко перед глазами и переплетает со своими крохотными и неказистыми, в замочек складывая. — Только взгляни на мои пальцы. Сосиски, не иначе. — Большего бреда я в своей жизни не слышал. У тебя красивые пальцы. Маленькие и аккуратные. И ты растешь, не забывай, — Юнги перебирает пальцы Чимина в своей ладони. Они и впрямь маленькие. Ладонь семилетнего ребенка, если обладателя целиком не видеть. Крохотные пальцы Чимина не портят. Его вообще ничего не портит. — И хватит отвешивать мне комплименты. Я, конечно, не могу краснеть, но смущаться еще в силах. Юнги приподнимает парня, обхватив у талии, и пересаживает с ледяного пледа на свои ноги. Они не менее ледяные, но все же, не земля промозглая. Вечереет. Вода хлыщет не тише. Только теперь над водопадом стянулась сероватая дымка, поглощающая солнечный свет и не видно скалистых гор. И деревьев не видно. Только толщи воды, которым конца и края нет. И холодный ветер, задувающий со свистом в их согретую чиминовыми горячими дыханиями, пещеру. Двое сидят рядом и молчат. А разговаривать и не хочется, когда грохот воды нагло перебивает все возникающие в сознании мысли. Чимин льнется к Юнги, уткнувшись носом в холодную точеную ключицу. Горячо дышит, пальцами по плечу, обтянутому в тонюсенькую рубашку, пробегаясь. В пещере холодно, как в могиле, но Мин Юнги хоть бы хны. Он даже в тридцатиградусный мороз бы не замерз. Устойчивый ко всем погодным условиям,  не чувствующий сильных эмоций, спокойный, размеренный, без сердцебиения и гонимой горячей крови по венам. Холодный, рассудительный, до удивительного умный. Мин Юнги не только к погоде устойчивый. Он ко всем невзгодам, свалившимся на его плечи, устойчивый. — Иногда мне кажется, что мир такой несправедливый, — шепчет Пак, пока Юнги накидывает плед на его ноги. — Такой, как ты, должен прожить настоящую и длинную жизнь. Потому что миру нужны такие люди. Умные и несгибаемые. А не такие, как я, вечно ноющие. Я даже постоять за себя нормально не могу. Одни пальцы чего стоят. — Не говори так, Чимин. Ты заслуживаешь жизни не меньше, чем кто-либо другой, — Мин проводит ладонью по спине друга, с утешением поглаживая. — И я сделал свой выбор однажды. Чимин, нос от ключицы оттягивая, поднимает глаза выше. — Значит, ты все-таки сам спрыгнул? — тихо, чтобы не причинить боль, спрашивает Пак Чимин. Он очень долго о смерти друга размышлял. Не верил, что тот самоубийцей быть мог. Он не похож на того, кто сводит счеты с жизнью. Он стойкий и сильный. — Сам. Пак опускает глаза, перехватив руку друга и мягко целует в тыльную сторону ладони. От одной мысли, что Юнги терзала душевная боль, самому со скалы сброситься хочется. — Во время моего взросления Корея была японской колонией. Корейцев притесняли. Нам не давали культурно развиваться. Некоторые из нас даже не умели читать. Моя семья жила в достатке. Сам Сайто Макото, генерал-губернатор полуострова уважал отца за его преданность работе. Отец строил лучшие корабли, — Юнги смыкает губы, устремляя взгляд в водные равнины на горизонте. Теплые прикосновения белокурого мальчика на ладонях дают силы вспоминать дальше. — Мы строили этот дом. У нас была красивая одежда, учебники, вкусная еда. Было больно за народ, но каждый выживал, как мог. Отец не отказывался от подачек японцев, у него было пятеро детей и жена, я его понимаю, — Юнги глубоко дышит, пытаясь не вдаваться в краски запечатленных навечно воспоминаний этого рокового дня. — Тогда случилось страшное. Господина Макото отстранили от поста генерал-губернатора, и на его место пришел Угаки Кадзусигэ. Мы не понимали, почему смена власти произошла так внезапно. Все были в панике. Тогда произошел Мукденский инцидент, может быть, ты слышал на уроках истории. Подорвали железную дорогу, сотни погибло. Япония начала войну против Китая. Мы собирали вещи настолько быстро, насколько могли. Я никогда не видел такого страха в глазах отца. Юнги опускает глаза, в надежде, что его беловолосому другу наскучило и ему не придется выворачивать наизнанку свою рваную, давно потерянную, израненную душу, показывая, как он слаб на самом деле. Пак Чимин, затаив дыхание, не издает ни звука. Слушает внимательно, пальцами минову ладонь потирая. Перехватывает тяжелый нахмуренный взгляд. Хочет обнять крепко, разгладить морщинки на переносице. — Мы не успели. Китайцы громили все, что видели. Наш красивый недостроенный дом, они, конечно же, не могли обойти стороной. Была темная ночь. Мы собрали вещи. Утром должны были отправиться в путь. Я и братья спали в той комнате, которую ты сейчас занял, — вскользь поднимает уголки губ Юнги, придаваясь воспоминаниям. — Я проснулся от криков. Отца убили первого. Мать избили до полусмерти, но она еще дышала. Сестер насиловали в соседней комнате, пока меня и братьев оставили напоследок. Я до сих пор слышу крики о помощи Мины и Хваю. Я не смог их защитить, — у Чимина гулко бьется сердце и на висках выступает испарина. Юнги это громкое сердцебиение отчетливо слышит. Однако, он привык вспоминать этот день, его нельзя было забыть. Он въелся в каждый миллиметр юношеского тела. Даже, когда он в пыль сотрется и от него ничего не останется, Юнги не забудет. — Нас оставили в гостиной первого этажа. В ней был мертвый отец, на его груди еле дышащая мать. Изнасилованные сестры и испуганные младшие братья. Мое сердце остановилось в тот момент. Я не мог видеть их такими. Потом нас пришли добить. Издевательств им было мало. Они хотели веселья. Всунули мне отцовский револьвер и заставили сделать это, — Юнги замолкает. Его губы дрожат, а взгляд пустеет и покрывается льдом, как в самых холодных местах Антарктики. Умел бы Мин Юнги, будучи призраком, лить слезы, заплакал бы. — Я убил своими руками мать, сестер и братьев, Чимин. — Это не ты, — не дает договорить беловолосый, прижимаясь носом к холодной шее и обвивая ее руками. — Ты никогда бы не убил их. Они заставили тебя. В глазах слезы. Горькая, всепоглощающая обида на мир. Чувство несправедливости. Пережить такое, умереть душою. У Чимина трясутся поджилки, и руки трясутся, не то от холода, не то от осознания, что суицид — единственный выход. — Меня они пожалели. Бросили на трупы семьи. Я не мог пошевелиться. Издать звука не мог. Даже годовалого Хичона не пожалели. Я ненавижу каждого из них. Нет таких слов, какие бы описали всю мою ненависть по отношению к ним. Мне ничего не оставалось, Чимин... Я не смог бы дальше... с кровью на моих руках. Я не смог бы жить. Эта скала — первое, что я увидел. — Я знаю, Юнги, — Пак Чимин плачет. Не может сдержать слез за друга. Плачет за него, потому что тот не может. — Я знаю. Юнги наблюдает, как садится солнце. Ярко–красный кровавый диск прячется за горизонтом, ослепляет красотой. И дышать становится легче, потому что рядом есть кто-то, кому ты не безразличен. Кто-то, кого Мин Юнги после сотни лет одиночества, может назвать своей семьей. Брюнет поддевает пальцем подбородок парня. У Чимина заплаканные глаза, щеки все в мокрых полосах, он шмыгает носом, уголки глаз ладонями потирая. Юнги улыбается. — Хватит плакать. Все прошло, — Мин тянет за шею мальчика и дышит в ухо, втягивая приятный запах малинового шампуня и чиминовой кожи. Она по-особенному пахнет. Подобных запахов больше нет в мире. — Уже солнце село. Пора домой. Чимин крепче обвивает ногами тело и скрещивает стопы на пояснице, на плечи руки закинув. Слезам предательски нет конца. Он хочет остановиться, чтобы Юнги из-за него не грустилось, но овладеть эмоциями никак не может. Пак хнычет, в сотый раз шмыгая носом. — Эй, все. Хватит, Пак Чимин. Водопада нам хватает. Хочешь, чтобы дом снесло напором? — Юнги смеется, вытирая рукавами рубашки красные щеки, обожженные горькими слезами. — Твой отец испепелит весь мир, если с его цветами в оранжерее что-нибудь случится. Он с ними, как с детьми малыми носится. Ты этого хочешь? — Дурак, — Чимин толкает кулачком плечо брюнета, глухо посмеиваясь. — Неудачный момент для шуток. Может, я хочу поплакать? — Дома будешь плакать, поднимайся, — Юнги привстает, но Пак усердно пытается не слазить с ног. — Чимин, пожалуйста. Твои родители будут волноваться. — Я хочу быть рядом с тобой. — Я буду рядом с тобой и дома тоже. Никуда не денусь, — вступает в переговоры Юнги, обхватив в ладонях две горячие красные щеки. Они мягкие на ощупь и пухлые. Мин на свои ладони смотреть боится, потому что они горят адским пламенем от прикосновений. — Обещаешь? — подозрительно косится белокурый. — Пообещай на мизинчиках. — Что это значит? — непонимающе смотрит на протянутый мизинец парня, Юнги. — Ты должен сделать вот так..., — Пак сгибает мизинец друга и цепляет его своим. — Теперь скажи, что обещаешь. И эта клятва будет нерушимой. — Я не могу. Все может случиться. — Тогда я не встану с твоих колен никогда в жизни. — Ладно, — вздыхает Юнги, неодобрительно осмотрев их сцепленные мизинцы. — Обещаю, что буду рядом. Всегда. — Навечно, скажи. — Я обещаю тебе, Пак Чимин, что буду рядом вечность. Я обещаю тебе вечность, Чимин, — с нечитаемой нежностью шепчет последнюю фразу Юнги и в его груди расплывается теплота от ярчайшей улыбки напротив. — Я обещаю тебе вечность.