Я обещал тебе вечность

На следующее утро в доме было тихо. Не гремел телевизор, гудящий по обычаю на всю столовую, не тарахтел служебный автомобиль Пак Тэмина в парадной части их огромного двора. Даже белокурая малышка пыталась не издавать ни звука и молча сидела в манеже с игрушками, развлекая саму себя в гордом одиночестве. Юнги, сложив ноги по-турецки, сидел у подножия деревянной дубовой кровати и безотрывно следил, как вздымалась и опускалась грудная клетка беловолосого мальчика под двумя слоями теплых одеял, набитых страусиными перьями. Зубы блондина периодически стучали, отдаваясь в глухой тихой комнате громким неприятным звуком. Перебивалось это трезвучие только изредка проявляющимся кашлем и тихим мычанием, напоминающим звучные, отягощающие и высасывающие всю радость, стоны. Утром, когда все завтракали, Чимин не спустился. Не спустился он и тогда, когда мать звала помочь ей с пересадкой отцовской гортензии в оранжерее. Мальчик закутался в одеяло и отвернувшись, глухо сопел в мокрую от пота подушку. Юнги сразу почуял неладное. Над солнечным сплетением скрутило и отвратительно замаячило. Брюнет по блестящему от пота лбу понял, что у мальчика жар. Но все равно прикоснулся ладонью, чтобы проверить наверняка. Пак Мунбель, мать Чимина, привыкшая к сыновьим бессонным ночам, не хотела беспокоить своего ребенка, поэтому отправилась вместе с младшенькой разбираться в оранжерее. Когда Юнги заглянул в цветочницу и увидел копающуюся по локоть в грязи мать Чимина, то понял, что та и не планирует возвращаться в дом и подниматься в комнату сына. Женщина улыбалась и рассказывала лепечущей на своем детском дочери, какие-то не столь важные вещи, в особенности без умолку болтала о предстоящем учебном году своего старшего ребенка. Юнги тогда не нашел другого выхода. Стремглав бросился в свою комнату (ныне комната одного беловолосого мальчика), распахнул двери балкона и схватив одну из бесчисленного количества ваз, бросил ту безжалостно вниз. Ваза громко разбилась прямо у дверей оранжереи, до ужаса перепугав черноволосую женщину с кудрявыми волосами, так та выскочила из помещения так быстро, как только позволяли ее худощавые стройные ноги. Схватила дочь в грязные от грунта руки и побежала наверх, чтобы удостовериться, что все в порядке. Юнги глубоко выдохнул, когда чиминова мать наконец поняла, что у сына жар. Пак Мунбель позвонила своему супругу и срочным образом отправила его за врачом в ближайший населенный пункт в деревню Гапхедо. Мин Юнги ничего не оставалось, как только следить, как мать Чимина крутится над старшим ребенком с медицинскими примочками, которые она нарыла в одной из не распакованных коробок на чердаке. — Минни, подними голову, — гладит по волосам высокая женщина, что превосходила в росте почти всю свою семью. Юнги закусывает губу и сжимает свои пальцы, наблюдая, как и без того обессиленный мальчик, кряхтя, поднимается и откидывает голову на подложенную подушку. Чимин приоткрывает глаза и кидает безразличный взгляд на друга, уютно уместившегося в его ногах. — Пить хочу, — шепчет Чимин, с визгом чихая на всю комнату. Юнги вздрагивает и чуть было сам не бросается за стаканом воды, стоящим на тумбе. — Секунду. Принесу еще лимон. Мин провожает вылетающую из комнаты женщину и наконец может укутать вылезшую из-под одеяла пятку друга. — Юнги, не стоит сидеть здесь все время, — просевшим голосом шепчет мальчик, разлепляя красные от болезни глаза. — Я буду болеть еще несколько дней. — Прости. Не стоило тебя вести в эту пещеру. Тебя там продуло, я уверен, — Юнги и впрямь самого себя сейчас ненавидит. Вроде бы, живет на этой земле больше, чем любой здравый в уме человек, однако, мозгов отчего-то не больше. — Я такой дурак. Ты еще на холодной земле сидел и ветер дул. Нужно было с полчаса посидеть и домой идти. Нет же, надо было нам торчать там до вечера. Прости. — Не извиняйся. Я не жалею. Юнги снова хочет извиниться, вымолить прощение, тем самым успокоив свои мысли. Чимин сейчас такой беззащитный и уязвимый перед болезнью. А сделать Юнги не способен ничего. Только быть рядом. В комнату входит чиминова мать с подносом в руках. Промачивает тканевое полотенце в холодной воде, прикладывает ко лбу с испариной. Каждые двадцать минут измеряет температуру. Глубоко дышит, пытаясь не паниковать. Будь они сейчас в Сеуле, то Пак Мунбель побежала бы за подмогой к соседям, а те не отказали бы в помощи, услужливо нашли бы доктора, благородно отдали бы последние лекарства. Здесь же в этой глуши никого в округе не было. Женщина и впрямь боялась. На ближайшие три километра только она одна, да малышка дочь и беспомощный, кашляющий мокротой, сын. Как на зло, за окном грохочет гром и льет ливень. Погода плачет по семнадцатилетнему мальчику, сочувствует. Госпожа Пак вышагивает по комнате сына, только что уложив младшую на дневной сон. Она нервно распахивает портьеры, вновь задергивает. Сидит рядом с постелью, слушает размеренное дыхание, поглаживает по волосам. Юнги тоже смотрит. Наслаждается нежностью, с какой относится к своему ребенку женщина. Юнги приятно, что его друга такой чистой любовью любят. И Юнги уверен, случись что, женщина отверженно пожертвует жизнью, чтобы ее ребенок жил. Мать Мин Юнги была такой же. И он до сих пор слышит ее теплый смех, успокаивающий голос. Пока жива мама, все мы чувствуем себя детьми. — Как застряли? — судорожно выдыхает в трубку черноволосая, отводя взгляд в сторону окон, по которым барабанят капли. — И что теперь? Юнги поднимается на ноги. Подходит ближе, прислушивается к голосу в телефоне. — Нужен врач, Тэмин. У него температура под сорок и не сбивается. Я переживаю. Мин читает по губам гнетущий страх, что закрадывается в легкие женщины, парализуя. Юнги все слышит, смыкает брови над переносицей, хмурится. Машина Пак Тэмина застряла в грязи на полпути к дому, а идти пешком в такую дождливую погоду только глупец будет. Отец Чимина и доктор застряли в машине, а его другу нужна помощь, ему совсем плохо. — Юнги, — брюнет и женщина одновременно оборачиваются, за спиной хриплый голос услышав. — Сынок, — госпожа Пак пробирается на ватных ногах к изголовью. — Что ты сказал? Чимин вновь спит, в глубокий сон провалившись. — Хорошо. Быстрее, пожалуйста. Только аккуратней, Тэмин. Береги себя. Звони чаще, я буду ждать, — скидывает звонок хозяйка дома и возвращается ненадолго в столовую, чтобы продолжить готовку горячего бульона, который несомненно должен поставить ее послушного сына на ноги.

***

Ни бульон, ни рыдания, ни колдовские методы, к коим уже хотел прибегнуть Мин Юнги не помогали. Прошло ровно двенадцать часов с того момента, как чиминов отец пообещал привезти доктора домой. За окнами разразился настоящий шторм. Сносило черепицу, огромное дубовое дерево накренилось и намеревалось сорваться с корней и по делам улететь. Полупустой бассейн наполнился до предела и, смывая напрочь границы, омывал дождевой водой плиточную кладь новенького дворика, заливаясь под половицы древесного коричневого ламината в беседку. Юнги думал, что сойдет с ума. Пак выглядел все хуже и хуже с каждым грядущим часом. Его мать уже не сдерживала слезы, всаживая в ягодичную мышцу второй укол по указаниям врача через звонок мобильного. Температура чхать хотела на все попытки родителя. Иногда Чимин просыпался. Открывал помутневшие, отдающие желтым, глаза, и глухо дышал, морщась от любого источника света. Белокурый бредил. Говорил несвязные, не имеющие смысла, слова, и вновь засыпал. Мину хотелось вновь со скалы броситься, лишь бы не видеть мальчика в таком кошмарном состоянии. Его пухлые щеки буквально за сутки осунулись, цвет кожи напоминал трупный Мин Юнги, руки без сил валялись на кровати, а грудная клетка вздымалась так часто, что у Юнги кружилась голова от неотрывного наблюдения за дыханием. Юнги пытался быть полезным. Пока мать Чимина возилась с сыном, он отходил в соседнюю комнату, чтобы напоить и просто проверить девочку с белокурыми волосами. Джихе переживала отсутсвие матери очень стойко, будто бы понимая, что старшему она сейчас намного нужнее. К Юнги малышка уже давно привыкла, поэтому даже не плакала, когда он садился напротив и гладил по волосам или пытался с ней поиграть. Когда время перевалило за четыре утра, малышка тихо сопела в своей деревянной кроватке, а мама Чимина уснула в сидячем положении на табурете у головы сына, входные двери с грохотом распахнулись. Доктор, наконец, был привезен. Выглядели двое мужчин потрепано, будто бы сражались сутки не с непогодой, а с бурыми медведями в лесу. Врач, по мнению Юнги, внушал доверие. Это был высоченный мужчина тридцати лет с ярко-рыжей кудрявой шевелюрой на голове и с крапинами веснушек на миловидном круглощеком лице. — Ох, — выдохнул доктор, встряхнув перед носом градусник. — Тридцать девять и два. Это много. Как давно? Юнги скептически оглянул собравшихся. Дураку ясно, что это много. Мина из-за нервотрепки и болезни друга все выводило из себя с пол-оборота. — Уже второй день. Что я только не пыталась делать, — отвечает женщина, приглаживая ладонь супруга на своем плече. Юнги отвернулся, когда доктор провертел в руке маленький ручной фонарик и включил кнопочку, подушечками пальцев распахнув глаза Чимина. Он не мог смотреть на это. Чимин вновь бредил. — Светобоязнь, — заключил тихо себе под нос врач и задрал чиминову, мокрую от пота, футболку. Юнги распахнул широко глаза и приблизился, наблюдая перед своими глазами рваные красные пятна на теле мальчика. — Сыпь, — констатировал то, что видел доктор. — Что за сыпь? — схватилась за руку супруга госпожа Пак и громко ахнула. Чимин от громких звуков проснулся, вновь начав мычать и что-то несвязно бормотать. Доктор игнорировал женщину. Теперь надежды Юнги на помощь врача меркли с каждой грядущей секундой его пребывания в этом доме. Мужчина встал на ноги, заглянул в свой пластмассовый белый чемоданчик и нарыл в груде медикаментов молоточек. — Почему вы молчите? — затаила дыхание женщина. — А рвота была? — Была. Доктор стукнул молотком по коленке и Чимин забился в дрожи. Юнги испуганно метнулся к изголовью. Как никогда хотелось плюнуть на все запреты и появится перед чиминовой семьей и попросить, чтобы они лечили. Лечили и выходили болеющего Пак Чимина, чтобы он вновь ярко улыбался и смеялся. Брюнет не мог найти себе места. Никогда за сотню лет он не был так обеспокоен чем-либо. И болезнь Чимина — полностью его вина. И если с белокурым мальчиком что-то случится, то Юнги рассудка вмиг лишиться. Потерять вновь. И вновь из-за своего проступка. У Юнги не могут трястись руки, но они отчего-то трясутся и голова кружится. — Могу сказать точно, у вашего сына менингит. — Что? — схватился за грудки отец семейства. — Острый гриппозный менингит среднетяжелой степени тяжести. — Вы уверены? — Уверен. Все симптомы на лицо. — Вы его вылечите? — шепотом спросил мужчина. Госпожа Пак уже не сдерживала слез. Юнги тоже хотелось плакать. Он слишком много читал книг, чтобы не знать о менингите. Он слишком много видел смертей в своей короткой жизни, чтобы не знать, что болезнь смертельна. Но теперь ведь прошло столько лет. Наверняка, менингит уже с легкостью лечат. — После болезни могут остаться последствия. А последствия бывают очень серьезные. Потеря слуха, эпилепсия, проблемы со свертываемостью крови. Не хочу вас обнадеживать, но состояние мальчика крайне тяжелое. Нужно прямо сейчас госпитализировать его в ближайшую больницу. — Да, конечно. Мы едем с вами. — Дорога была тяжелой. Могу я принять душ? — спросил доктор, стягивая с ног промокшие насквозь ботинки. — Мне понадобится немного времени. Вы пока подготовьте вещи сына. — Да. Я вас провожу. Комната опустела. И с отсутствием смеха и улыбок, долгих разговоров в кромешной ночи, шуток отца Чимина и запаха свежеиспеченного хлеба госпожи Пак, дом вновь погружался во мрак. Как и до приезда семьи, половицы вновь заскрипели. Хлопались двери, потухали свечи, в щели задувал ветер, завывая и свистя, мурашки по телу гоняя. Дом вновь окутывала темнота. Такая, к какой привык Юнги за сотню лет. Крыша над головой ходила ходуном, по стенам скользили тени. Громко кричал материнский голос и были слышны, парализующие все чувства, выстрелы. С исчезновением улыбки Пак Чимина, Юнги вновь погружался во мрак. Становился холодным, отчужденным, яростным ко всему живому, а дом, как живой организм, как одна составляющая из целого Мин Юнги, подчинялся эмоциям своего истинного хозяина. Усадьба Мин — это Юнги. Когда он зол, трясется кухонная утварь. Когда он недоволен, над крышей собираются тучи. Когда он улыбается — сад цветет и благоухает розой. И сейчас, подчиняясь тяжелому дыханию хозяина, дом бы рассыпался, превратился бы в груду обломков, если бы не горячая ладонь мальчика, обвивающая холодную Юнги. — Чимин, ты должен выздороветь, — Юнги не спрашивал. Ставил условие. Пак его всегда слушался. Советовался и пытался быть похожим на старшего. Он и в этот раз должен послушаться. — Я умру, Юнги? — брюнет поднял опущенную голову, когда застал перед собой полуоткрытые красные глаза друга. Юнги яростно ненавидел сейчас эту болезнь. За два дня взгляд друга потух, не источал счастья и беспечной молодости. Глухие выдохи яро цеплялись за жизнь, боролись с особым усердием. — Нет. Даже не думай об этом. Это всего-лишь простуда. У всех у нас были простуды, да? — с усилием улыбается Юнги, подвигаясь ближе и обхватывая легкую руку своими ладонями. У Чимина горячее тело. Такое податливое и нежное, каким всегда и было. Мин целует пальцы мальчика, утыкаясь носом в горячую тыльную сторону ладони. Всего-лишь простуда. Как бы хотелось, чтобы это была простуда. Вот только в детстве Юнги, его двоюродная сестра по отцовской линии умерла от менингита. Не смогла бороться с болезнью, поражающей кору головного и спинного мозга. Сгорела буквально за три дня от лихорадки. Мин истошно пытается не вспоминать об этом. Однако, сознание, будто бы измываясь, подкидывает осколки воспоминаний, чтобы страшнее было и чтобы больнее. — Ты не умрешь, Чимин. Я пообещал тебе, помнишь? У нас есть еще целая вечность. Пак судорожно кивает, в глухом кашле выгибаясь и прикрывает глаза. Юнги следит за каждым движением, каждым вздохом. А несуществующее сердце падает в пятки каждый раз, когда веки опускаются. Дыхание спирает. Идет отсчет на секунды. Юнги выдыхает громко, когда слышит сердцебиение и видит глазами вздымающую грудь.  — Все будет хорошо, Чимин. Я рядом, — мальчик спит, а Юнги не может оторвать взгляда от белых губ. Даже в таком состоянии Пак Чимин выглядит, как писанная картина, как чудо, как шедевр творца. «Сикстинская Мадонна» Рафаэля Санти — любимая художественная работа Юнги и вровень не шла с подрагивающими ресницами, впалыми щеками, влажными губами. Все черты лица Чимина так идеально собраны, так изумляющие друг другу идут, будто бы для страданий одного черноволосого призрака были созданы. Пак Чимин — его погибель, его жизнь, его отсутствующая душа и небьющееся сердцебиение. И если нет его, то зачем жить? Зачем жить в муках вечную жизнь, если мальчик, заставивший пустую душу без сердца вновь полюбить, погибнет от менингита? Юнги откидывает со лба прилипшие мокрые белые локоны, опирается ладонью о подушку мальчика, над белым безжизненным лицом нависнув, и в одно короткое движение уничтожает расстояние между губами. Юнги целует пухлые белые губы. Дышит кружащим голову ароматом, и сейчас ему совсем плевать, если вокруг витает запах смерти и болезни. Он со смертью справится. Уже однажды от нее избавился. Она ему не ровня. У Мин Юнги со смертью свои счеты. Она знатно над брюнетом поиздевалась, но Юнги не даст ей вновь глумиться. — Ты не умрешь, Чимин, — дышит в холодные губы Юнги и слышит, как в сотый раз разбивается его сердце. Чимин вновь бредит, бормоча тихо несвязное. А Юнги держит его руки, и молится на них, как на Божество, как на икону, впервые за сотню лет. Он не знает, кому молиться; не знает, как это правильно делается, но пытается изо всех сил. И видимо, судьбе–злодейке мало. Призрак целует чиминовы горячие руки и, как прокаженный, от них отпрыгивает, на нежных пальцах горькие слезы почувствовав. Юнги призрак. Он не чувствует, у него нет души, нет сердца. Мин Юнги не плачет. Однако, прямо сейчас отчетливо видит, как собственные слезы обжигают крохотные пальчики. Впервые за сотню потерянных в пустоте и безмолвном одиночестве лет, у Юнги по щеке катятся слезы, и брюнет судорожно дышит, пробует их на вкус. «У тебя есть душа, Юнги. И есть сердце».