Я обещал тебе вечность

— Хочешь, чтобы бабушка приехала? Я приеду, мой мальчик. Твои родители совсем не следят за тобой! Ты жил со мной три месяца и не чихнул ни разу! А тут, как поехал, так слег. Беловолосый мальчик щурит взгляд, чтобы рассмотреть внимательней размытую картинку видеозвонка от бабушки из Сеула. Она ерошит камерой, не может стабилизировать фокус и громко ругается себе под нос. Чимин тоже слабо кряхтит от смеха. — Ба, приезжай. Чимин никогда в жизни не думал, что будет до одури счастлив тому, что у него температура тела упадет до тридцати пяти градусов. Однако, какое это райское блаженство после продолжительной лихорадки, от которой, как уже показалось мальчику, избавиться нельзя было. Прошло ровно тринадцать дней, как он находится в стационарной больнице деревни Гапхедо. И сказать, что в этом учреждении его лечили бы лучше, чем дома, нагло соврать. Здание было, мягко говоря, убитое. Стены, выбеленные в серый, навевали тоску смертную. Не будь здесь ежедневно родителей, Чимин бы психологически не смог бороться с болезнью и помог бы смерти забрать его технично на тот свет. Прошло ровно десять дней болезни и три дня, как Чимин не мог самостоятельно встать на ноги. Руки были катастрофически слабы. Даже палочки для еды скользили и норовили упасть в тарелку с супом. Ноги вообще не слушались. Упадок сил был чрезвычайным. Организм кинул все силы на борьбу с болезнью, оставив поддержание тела в тонусе где-то на скамейке запасных. Чимин был не против. Все лучше, чем находиться в агонии с температурой под сорок и сходить с ума, бормоча всякую несвязную дребедень себе под нос. Пак Чимин скучал по своему черноволосому призраку с лисьим разрезом глаз. Наверняка, Юнги волновался и не знал, куда себя деть. Усадьбу родители оставили, перебравшись в съемный домик в деревне, чтобы ежедневно быть рядом. И Чимин боялся, как же его друг там совсем один справляется с неизвестностью. — Я приеду и надаю своему сыну по башке за то, что, как следует, не следил за тобой, — Чимин с легкой улыбкой косится на отца. Бабушкины угрозы никогда не бывают озвучены зря. То, что существует человек, который все еще может надавать по башке отцу, который уже променял пятый десяток, несомненно, радует. — Не переживай, ба. Мне уже намного лучше. Через два дня меня выпишут, если состояние будет стабильное. Бабуля ругается. Долго и протяжно, не забывая о необходимости ценнейшего мата в колких фразах. Она всегда таким образом справлялась со стрессом. А ругань была нужна, чтобы выразить свою любовь. У Чимина две прелестнейшие бабушки и два заводных деда, которые его просто обожают. И разве, жизнь может быть лучше? Не в силах больше вести переговоры, Пак отдает трясущимися руками сотовый телефон родителям и устремляет взгляд на деревянную, держащуюся на одном честном слове, оконную раму. На свежем воздухе, наверняка, хорошо. Резвятся ребятишки на детской площадке, играются в травмоопасные игры, веселятся. Чимин уже не помнил, когда последний раз бывал на улице и когда от души смеялся над шутками друзей. Все, что ему оставалось — это развлекать себя неинтересными журнальчиками и сотовым телефоном. Как же Пак Чимин сглупил, когда бросил десятую попытку научить своего друга-полтергейста пользоваться мобильной связью. Сейчас у них был бы способ связаться. Блондин от скуки пересчитывает детей на детской площадке и удивленно поворачивает голову, когда слышит громкую, как гром среди ясного неба, фразу отца. — Да, мы с Мунбель долго думали. Ты была права, мама. Не стоило покупать дом так далеко от цивилизации. Когда Чимин заболел, счет шел на минуты. Мы так долго везли его. Я десять раз проклял эту убитую дорогу. — А я вам говорила тысячу раз, но вы же меня не слушали. И что теперь? Я не позволю кому-то из моей семьи уйти на тот свет раньше меня! — причитает бабушка строгим голосом. Это была волевая, сильная женщина, всю жизнь преподающая биологию подросткам. Ее силе мог позавидовать каждый мужчина. — Немедленно продавайте дом и возвращайтесь в Сеул. Хочу перед смертью провести время со своими внуками. — Мама, почему вы говорите такие слова? — вздыхает Пак Мунбель, выискивая в экранчике глаза свекрови. — Нет, пожалуйста, — шепчет Чимин, приподнимаясь на локтях. — Хватит избегать того, что должно скоро случится. Я не молодею, Мунбель, — старушка грохочет что-то на том конце звонка и все собравшиеся в палате, тихо и с прищуром, прислушиваются. — Что ты сказал, Минни? — Я говорю, что не хочу переезжать. Мне здесь понравилось. — А как же Сеул? А как же твои друзья? Твоя школа и танцевальная студия? Чимин закусывает губу. А ведь и правда — Сеул — это рай. Там есть все, чего душа может жаждать. И развитие, и перспективы, и качественное образование и друзья. — Сеул я люблю, но здесь тоже неплохо. Из друзей в Сеуле у меня только Тэхен. И я уверен, что он меня поймет. А танцевальная студия... Я и у себя дома танцевать могу. Ты бы видела, бабуля, сколько у нас дома места. — Минни, давай мы обсудим это потом, хорошо? — просит мама. — Это мы решим с папой. — Нет! Я никуда не уеду! Можете бросить меня здесь одного и уезжать. Я справлюсь, — вспыхивает, как факел Пак Чимин и чувствует, как температура вновь агрессивно ползет вверх. — Почему вы считаете, что можете привозить и увозить меня, когда вам заблагорассудится? Переезд — это стресс. Думаете, легко было оставить все в Сеуле? Но ради вас я пошел на это. Теперь хоть убейте меня, но я останусь в усадьбе Мин! Чимин, покрасневший до кончиков ушей, грубо сдергивает из рук матери одеяло и заворачивается в нем, как бабочка в коконе, громко дыша. Все, что чувствует мальчик сейчас — это толщи злости, которым некуда деться. И он гасит в себе все попытки вновь раскричаться, потому что и так себе многое позволил. По мнению блондина, его родители — это самые лучшие и понимающие родители в мире и ему с ними очень повезло. И возможно, большинство истерик Пака младшего бывают безосновательны, но вообще-то у Чимина тоже есть чувства, а еще он на стадии переходного периода, и лучше его сейчас вообще не трогать. Пак Мунбель часто хлопает ресницами, с открытым ртом смотря на своего супруга. Мужчина в очках удивлен не меньше. — Что вы сделали с моим внуком? — перебивает все мысли громкий громыхающий в тишине голос из динамика. — Минни, они совсем не умеют с тобой обращаться. Возвращайся и живи со мной и дедушкой. Будем вместе печь торты. Ты же любишь Сеул. — Я ненавижу Сеул и никогда в жизни туда не вернусь! — уже буквально горланит Пак, зарываясь лицом в подушку. — Все. Оставьте меня одного. Я хочу спать. — Чимин, прекращай разговаривать в таком тоне. Что ты себе позволяешь? — говорит мужчина. Блондин показательно мычит в постель, всем видом игнорируя родителей. — Язык отнялся? Как орать, так ты самый первый. Разве не ты устраивал истерики, когда мы сообщили тебе о переезде в усадьбу? Теперь, значит, она тебе нравится. — Да, нравится, — подскакивает Чимин, глядя в упор в глаза отца. — И чем же она тебе нравится? Твоими вылазками черт знает куда на целый день? Шастаешь по лесам, а потом приходишь домой с заразой всякой. А если бы Джихе заразилась? — Тэмин! — хором кричат мама и бабушка, но Чимин уже долго хлопает глазами, пытаясь отвести мокрый от нахлынувших слез взгляд. Обида ест мальчика живьем. Пак утирает рукавом пижамы слезы и валится на подушку, закутываясь с головой в одеяло и затихая. Как отец может говорить такое, прекрасно зная, что для Чимина нет ничего важнее семьи? Да мальчик сырую землю ложками есть готов, только лишь бы девочка с белокурыми волосами в порядке была. Отец знает куда бить. И не по-отцовски бьет по мишени, причиняя боль. А Пак Чимин слишком чувствительный, чтобы отмахнуться и забыть. Он еще долго об этом не забудет. Следующие два дня оказываются слишком длинными. Настенные тикающие часы громыхают с каждой минутой все громче и громче. Чимин от этого звука готов на стену лезть. А легче не становится. Отец мальчика три раза порывался попросить прощения, целовал макушку, гладил по волосам, шептал слова родительской любви, но Пак Чимин твердо решил неумолимым быть. Все-таки, он тоже человек, хоть и семнадцатилетний, и возможно, еще полностью не вкусивший жизнь, но человек! И пусть отец помучается и поймет, что теперь говорить все, что первое в голову придет, неразумно. Пак Чимин самым счастливым человеком на свете был, когда доктор сказал, что им можно отправится домой. Свой пакет с вещами Минни собрал собственноручно, наплевав на слабость и приливы апатии, лишь бы свалить из этой дыры побыстрее. Через полчаса сборов семья из четырех человек, наконец, направлялась домой. И Чимин каждые десять минут выглядывал в окно, кидая взгляд на виднеющиеся остроконечные пики их красивого дома. Смотрел в окно он с вожделением, с особой радостью, с приглушенным сердцебиением. А все из-за Мин Юнги. Этот черноволосый призрак в его жизнь так резко ворвался, перевернул все сложившиеся подростковые устои, показал, как бывает на деле несладко. А Чимин от этого даже не горевал вовсе, ведь с Юнги узнавать мир так захватывающе, так интересно. Восемнадцатилетний юноша все лучше всех знает. Он самый мудрый, самый рассудительный, самый восхитительный мужчина, каких еще не встречал Пак Чимин. И блондин готов возносить полтергейста с глубоким поклоном до щиколоток лишь за одно произнесенное шепотом «Пак» из его уст. И отчего-то Минни уверен, что такого, как Юнги, он больше в своей жизни не встретит. Просто потому что нет таких больше и не будет никогда. — Чимин, хочешь поставить свою музыку? — сипло спрашивает отец, выруливая на серый щебень. Пак утыкается носом в окно, устремляя взгляд на знакомый ему до боли водопад вдали, укрытый густой листвой деревьев. — Долго ты еще будешь дуться? Я уже понял, что был слишком груб. И я уже попросил прощения. На обиженных воду возят. Знаешь такое изречение? — А есть еще такое изречение, как, слово не воробей, вылетит, не поймаешь. Однако, тебя это не остановило. Отец издает глухой смешок, а Чимин не ведется, отворачивается пуще прежнего к окну. Машина петляет между склонов, как в лабиринте. Дорога неказистая, избитая временем и водой. Но вид отсюда, сверху, просто завораживающий. Нетронутое человеческой рукой райское место. Такое, какие в книжках с картинками пишут. Всюду зелень и лазурная вода, омывающая резные горы. Воздух свежий и чистый, далеко не такой, как в Сеуле. И Чимину вся эта блаженная красота безумно нравится. Он не думал, что ему так приглянется это захолустье, но вот он здесь и теперь вовсе не хочет уезжать. Потому что тут красиво, а еще потому что здесь есть его лучший друг, с которым ему так весело и интересно. Серебристый джип рывком поднимается на вершину склона, издав натуживающийся скрип и уже через три минуты паркуется на огромном парадном дворе дома. Пак Чимин выглядывает в окна, вертит головой из стороны в сторону. Как только машина останавливается, чуть ли не бегом выскакивает наружу. — Минни, ты еще слаб. Не нужно перегружать организм. Еще два дня отдохни, пожалуйста, — перехватывает ладонь сына мама с дочерью на руках. — Хорошо, мам. Не беспокойся за меня. Мне уже лучше. Я буду в своей комнате. Чимин сломя голову несется через дугообразный двор, чуть ли не спотыкается у порога о валяющийся камень и замирает, встав на крыльце дома и подняв высоко голову вверх. Пак Чимин чувствует дежавю. Переносится на полтора месяца назад в тот день, когда чуть не попрощался с жизнью на этом зловещем склоне. Дом трещит, клокочет ужасом. Скрипят балки, ветер обдувает пристройки. Сайдинговые ворота гаража вообще ходуном ходят. Дом зол и отчего-то Чимину кажется, что это он провинился. — Юнги? — мальчик вбегает в дом, распахивая поочередно все двери, но только глухой шепот детских голосов отвечает ему. Дом разговаривает. У Пака мурашки по коже и сердце от страха бьется сильно. — Ты слышишь? — подросток подходит к отцу в прихожей, который выкладывает свои вещи из карманов. Чимин сейчас плюет на все обиды. Мужчина прислушивается, смотря по сторонам. — А что я должен услышать? — улыбается. — А, ты про эти балки несносные? Не обращай внимания, я попрошу садовника с ними разобраться. Они мне тоже надоели, спать толком не могу. — Нет. Я не про них, — бурчит себе под нос Чимин и бежит, напялив на ноги тапки, в свою комнату. Однако, и в ней тихо. — Юнги? Тишина страшит мальчика. В груди сердца отдает стук. Неужели, Юнги исчез? Растворился в воздухе, испарился? Не стал дожидаться друга, решил, что Чимин уже не вернется и исчез навсегда. У Пака мгновенно в глазах слезы и дыхание сбивается. Руки трясутся от злости, обиды и боли, и вкупе все эти чувства заставляют прислониться к двери гардероба и скатиться по ней беспомощно. — Юнги, — выдыхает мальчик, вытирая с щек горькие слезы. Он никогда не исчезал. Никогда не игнорировал. Он всегда своего друга слышал, когда тот звал. А теперь нет его. Чимин опускает голову на собранные коленки и глубоко дышит, пытаясь панику отогнать. На затылок опускается холодная рука. Чимина отпускает. — Поиздеваться надо мной решил? — Пак не выдерживает, поднимает голову и замахивается со всей силы, ударяя появившегося, словно тень друга, по плечу. — Меня все решили довести в этом месяце. Совести у тебя нет! Юнги не может оторвать взгляда от фарфорового лица, выцветшего за две недели болезни. Пак Чимин исхудал. Он и до болезни худощавый был,  а теперь одна кожа, да кости. Юнги лицо перед собой долго изучает. Он будто бы не пятнадцать дней, а тысячу пятнадцать его не видел. Как тянулись эти дни, только один Мин Юнги знает. Как эти пятнадцать дней оказались мучительнее сотни лет в одиночестве, Юнги никому не расскажет. — Прости. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. — Уверен? Чимин кивает, чуть отвернувшись, чтобы позорные девчачьи слезы со своего лица стереть. Он ведь мужчина, а мужчинам по стандартам, плакать запрещено. Однако, отчего-то так сильно хочется. — Я скучал, Чимин. — И я, — Пак ползет на четвереньках к Юнги ближе, забирается на колени друга, как в тот самый день в пещере и кладет аккуратно голову на плечо. Чимин поднимает глаза, на друга косится, будто бы выпрашивая позволения. — Я скучал больше, — Юнги позволяет. Утопает в объятьях, тепле и нежности. Дышит особенным запахом и ему так спокойно становится, что ни один человек на свете понять его не смог бы. Мин Юнги сам себя понять не может. — Так долго. Тебя и твоей семьи так долго не было. Я был напуган. Дом был совсем пустой. Пак Чимин улыбается. Он много вопросов хочет задать. В голове вертится постоянный «Мин Юнги, определись уже, уезжать мне или нет?», но, кажется, мальчику этот вопрос задавать не стоит. Он и так знает ответ. Этот ответ в его объятьях кроется. — Врач сказал, что я мог умереть. Представь себе, я мог умереть! — Чимин хихикает. — Если бы я знал, что мне смерть грозит, то ползком бы добрался до скалы и сбросился. Тогда мы бы вечность вместе были! Юнги мечтает в эту минуту оглохнуть. Исчезнуть, испариться, сделать вид, что ничего не слышал вовсе. Он этих слов, как огня боялся. Надеялся, что Чимин такого никогда не скажет. — Нет. Ты не умрешь. И забудь об этом. Я тебя никогда ни о чем не просил, Чимин. Теперь попрошу. Пообещай мне, что никогда, никогда в жизни ты не прыгнешь с утеса. — Но Юнги... — Пообещай! — Юнги, для меня обещание нерушимо. А вдруг я и впрямь заболею смертельной болезнью. Я не хочу умирать. — Обещай, Пак Чимин, иначе я уйду прямо сейчас. Мальчик супится, поднимая подбородок с выпяченной нижней губой. Юнги внимательно пухлые мягкие губы осматривает. Все в нем трепещет, когда он вспоминает, как без зазрения совести и позволения, попробовал их вкус. Мин Юнги их сладкий и одновременно горький от пилюль вкус не сможет забыть. Он целовал мальчика, и это было так неправильно. Однако, поцелуй был таким нежным и правильным. — Ты меня шантажируешь. И манипулируешь моими слабостями. Нельзя так. — Чимин, — с укоризной смотрит на друга брюнет. — Да пообещай ты уже. Надоело! — вскрикивает писклявый голос возле уха и Чимин жмется от испуга к другу, вцепившись ногтями в крепкие плечи. — Вы выглядите, как самая настоящая парочка. Вам не хватает ветви омелы над вашими головами. Пак кидает взгляд за спину. Свесив стройные ножки, на подоконнике сидит девочка, мечтательно перебирая собственные пряди длинных волос. Она иногда посвистывает и широко улыбается, дергая ноги из стороны в сторону. Чимин ее с открытым ртом рассматривает. Он эту девочку очень хорошо помнит. Как забыть ту страшную ночь, когда на кону стоял вопрос жизни и смерти. В тот день у Ча Гаен были кошмарные глаза, выпадающие из глазниц, змеевидный язык, лохмотья, отдаленно напоминающие платье. Теперь же она была довольно мила. Белое лицо контрастировало с ярко-черными вычесанными волосами. Платье отутюжено, выбелено и хорошо сидит на хозяйке. Губы бледные, глаза тусклые и вся она, как ожившая фарфоровая куколка. — Ты опять не слушаешься, — замечает Юнги, устремляя взгляд на подругу по несчастью. — Прости, Юнги. Я не могла сдержаться. Вам здесь так весело, а мне в саду так скучно и одиноко. Ты гонишь меня прочь, когда появляется этот, — девочка спрыгивает с подоконника, ткнув указательным пальцем на Пак Чимина. — Я ведь не сделаю ничего плохого. Буду тихо сидеть с вами. Чимин медленно переводит взгляд на друга и только сейчас замечает, как повис на черной рубашке Юнги, вцепившись всеми правдами и неправдами. Пак медленно отпускает пальцы и разглаживает на плечах смявшуюся ткань, смущенно метнув взгляд на коричневые портьеры. — Мы уже говорили об этом, Гаен. Повторюсь еще раз, Чимин живой человек, а ты призрак. Вы не можете дружить. — Но ты... — Я единственное исключение. — Это несправедливо. Ты сам установил эти правила. Я могу дружить с тем, с кем захочу. Да, Чимин? Ты же хочешь со мной дружить? Пак вновь льнется к черноволосому другу, чуть ли не залезая к нему на шею. Чимин мотает головой. — Ты довольна? Чимин сказал, что не хочет, — шепчет Юнги. — Иди во двор. Там много развлечений. — И каких же? Я все эти развлечения за два десятка лет вызубрила. А малышку уложили после дороги спать, с ней не поиграешь. У Пак Чимина сердце пропускает удар. — Ты про мою сестру? — у мальчика прорезается голос и он мужественно отпускает сжатую между пальцев ладонь Юнги. — О, да. У малышки такие красивые глазки. А еще щеки, как у хомячка. Чимин с опаской косится на Юнги, ища в глазах друга поддержки. — Ты пыталась сбросить меня со скалы, а теперь говоришь, что хочешь находиться рядом с моей сестрой?  — Пак подскакивает с пола. — Только попробуй причинить ей вред. Я твою призрачную душу четвертую, клянусь! — Напугал, — хихикает девочка и прикрывает рот ладонью. — Ты чуть не умер от пятичасового времяпровождения в пещере. Только дураки тебя будут бояться. — Ну, с меня хватит, — Пак кидается с кулаками на противную девчонку, но та умело выворачивается и испаряется в воздухе со звуком хлопка. — Юнги, не позволяй ей быть рядом с Джихе! Только тебе я разрешаю. Больше никому. — Она не плохая, Чимин. Все будет в порядке. — Но я не могу доверить ей свою сестру. — А мне ты доверяешь? Пак Чимин кивает. Морщит носом, когда Юнги нежно зарывается лицом в его волосы. Сидеть на полу комнаты очень странно. Но сидеть на ногах друга и обнимать его крепко, совсем не странно. Блондин тихо смеется, пока Юнги водит носом по затылку и столбенеет, когда чувствует холодные губы на своей шее. Чимину не показалось, его друг и впрямь целует шею. — Эй, что ты делаешь? — смущенно прячет глаза Пак, оборачиваясь и сталкиваясь с серьезными миновыми. — Тебе неприятно? Подросток краснеет от самых стоп до кончиков ушей и сейчас ненавидит то, что не имеет способности, как и Юнги, не реагировать так яро на прикосновения. То, что делает его друг сейчас очень интимно. Это не объятья, это совсем другое. — Приятно, — шепчет Пак Чимин. Мин Юнги ухмыляется, заметив краску на впалых щеках. Долго и проникновенно смотрит в карие глаза. У Чимина самые красивые глаза — блестящие, игривые, умеренно добрые. Юнги мажет кончиком носа по щеке и замирает, обвивая руками тонкую талию. Теперь Пак не пахнет больницей, он пахнет собой и нет более пьянящего аромата для Юнги в мире. Чимин молчит, прикрывает глаза и судорожно дышит, пока лицо находится в непозволительной близости. Юнги поднимает взгляд и ведет левее, чтобы опять совершить проступок, который не покинет его мысли ближайшую вечность. Все, что связано с Чимином, Юнги ломает. И он уже не он, когда они так близко к друг другу. В сознании у Чимина мигающим фонарем бьет код красный. А еще грохочет отцовский голос о несносных однополых браках, которые он на дух не переносит. Когда губы Юнги зависают над верхней губой Чимина и должно случиться непоправимое, происходит кошмарное. Двери комнаты с грохотом открываются. Пак Чимин даже не успевает отскочить, просто прячет свое лицо в шее друга и затихает, мечтая провалиться сквозь землю. «Ну, сейчас из меня всю душу вытрясут», — произносит в мыслях Чимин. И хорошо бы мама, а не отец. И как объяснить присутствие Юнги в комнате? И самое главное, почему Мин Юнги до сих пор не исчез? — Спустись вниз. Твоя мать тебя ищет, — Пак удивленно поднимает голову, когда слышит старый кряхтящий голос. Чимин видит их старого садовника в дверях комнаты. Он, на удивление, выглядит спокойным. И совсем точно внимательно смотрит на Юнги. — Пожалуйста, не говорите родителям, что видели его, — тут же подскакивает с колен друга Чимин. — Это мой друг. Он здесь ненадолго. Он уедет. Родители не должны знать о нем. Мозг уже намеренно строит всевозможные цепочки событий. Сейчас садовник начнет плеваться из-за почти целующихся мальчиков, потом сломя голову побежит своей прихрамывающей ногой к родителям, чтобы выложить все, как на духу, а там уже отец и мать устроят настоящее фееричное шоу. Мужчина хмуро оглядывает двух парней, которых застал в крайне неприличном виде и громко вздыхает. — Не в моих интересах подставлять своего хозяина. Пак Чимин удивленно хлопает ресницами. — Ох, спасибо большое, — такой преданности Чимин еще не видел. — Я очень ценю вашу... — Не ты мой хозяин, а господин Мин. Чимин удивлен вновь. Мотает головой от старика к Юнги с открытым ртом. — Юнги? — шепотом переспрашивает мальчик. — Спасибо, Ханен. Чимин сейчас спустится, — подает голос Юнги, вставая на ноги и отряхивая брюки. Садовник не скрывает своего осуждающего взгляда, а на Пак Чимина и вовсе со вселенской злостью смотрит. Блондина тут же бросает в дрожь от пронизывающего взгляда. Садовник уходит, громко хлопая дверью. Чимина передергивает. — Он знает, что ты призрак? Или что? Я ничего не понимаю, — осыпает вопросами подросток. — Китайцы сбросили Ханена со скалы. Не удивляйся. Я был его хозяином при жизни, — обьясняет брюнет и Пак Чимин глухо дышит, прикрыв рот ладонью от страха. — Но ведь мои родители... Они постоянно с ним... Как же так, Юнги? — Пожалуйста, не думай об этом. Я тебе все расскажу позже. Спустись к матери. Юнги подталкивает ладонями чиминову поясницу, но тот уверенно хлопает глазами в оцепенении и несколько раз оборачивается. — Я жду подробного рассказа, Юнги. И ты от меня в этот раз не избавишься, — ставит руки в боки Чимин и угрожает указательным пальцем. — Куда я от тебя денусь, Пак Чимин.