Я обещал тебе вечность

Стержень скользит по листу бумаги, скрипит табурет, наспех сколоченный Пак Тэмином для работы в саду, а строчки так и складываются в огромные тексты, поэмы, письма. Во дворе шумит листва. Маленькая белокурая девочка бегает босиком по мокрому стриженному газону, гоняя своего воздушного змея, лепечет что-то, пытаясь привлечь внимание. И эта детская беззаботность такая привлекательная сейчас. Такая поэтичная, что слова не медля складываются в словосочетания, а словосочетания в предложения, а там и четвертая страница оказывается завершенной. Не сказать, что Мин Юнги любитель писать. Он больше любил считать, вычислять формулы, делить столбиком. Однако, именно сейчас писать хотелось больше всего. В глубине засело чувство, что все, что ты несешь внутри себя, невозможно передать или описать. У людей так много любимых, а все, что мы можем делать, так это говорить глупое «люблю» тысячу раз и дарить цветы, согревая поступками. Но ведь любовь нельзя показать. Это чувство больше, чем что-то физическое, это духовное. Такое, ради которого и писать, когда ты вообще в этом полный ноль, не проблема. Юнги пишет. Старается, скрипит ручкой, закусывает губу, подпирая подбородок локтем, и смотрит вдаль. На втором этаже большой усадьбы в окне торчит беловолосая макушка. Мин Юнги глаз оторвать не может, когда смотрит на этого человека. И пишется еще легче и быстрее. — Дорогой, тебе нужна помощь? — из укрытия в виде древесной беседки выныривает женщина с широкой шляпой на черных волосах, что лоснятся красиво по плечам. На ней легкое белое платье в горошек, и вот ты моргнул глазом, а в руках уже улыбающаяся дочь, которую отряхивают от песка и грязи. Пак Чимин вытаскивает из распахнутого окна своей комнаты голову, цепляя взглядом свою мать и младшую сестру, а совсем недалеко на табурете за старым столярным столом молодого мужчину, из-за которого внутри глубоко все трепещет. — Только если ты умеешь волшебным образом заставить человека выучить тригонометрию, мама, — смеется парень, махая сестре рукой. Девочка прыгает в руках матери и с самой счастливой улыбкой машет в ответ. Чимин учится. Уже три недели зубрит все подряд, вспоминает пройденный материал, чтобы удачно сдать экзамены и поступить в местную школу. И старается он крайне настырно, чтобы поступить в любом из возможных вариантов, потому что остаться в деревне Гапхедо ему крайне надо. От этого зависит его жизнь, а жизнью своей подросток сейчас только Мин Юнги называет. — Моему современному мальчику так понравилось жить в этой, как ты раньше называл эту деревню, «глуши». Удивительно! — смеется Пак Мунбель, — Неужели, свежий воздух и природа пришлись тебе по вкусу? — Ага, — сипло мычит в ответ блондин, переводя взгляд на Юнги и улыбаясь. Единственное, что его здесь держит, это чувства. Чувства к человеку, которого, по ощущениям, уже знаешь сотню лет. Пак Чимин бы и не против бежать от этой деревни, но этот дом, таящий в себе так много тайн и духов прошлого, эта аура, витающая в старинных коридорах и в книгах, лежащих в заставленных подсобках, не дают себя отпустить. Блондин будто бы сам весь изнутри пропитался этим прошлым, что уже потихоньку начинает забывать свое собственное. А ведь у него когда-то были друзья в Сеуле, школа, развлечения и увлечения. Чимин задумывается. Он жил совсем другим этой весной, а кажется, что прошла уже целая жизнь. Чимин откладывает в пенал свою синюю ручку, и откидывается на деревянном стуле со спинкой, потягиваясь. В комнате ветер гуляет, завывает, как будто хочет что-то сказать, а на дворе на удивление тепло. Вдруг скрипит дверь, и мальчик улыбается, захлопывая книгу по геометрии. — Что ты там пишешь? — Эту тайну я унесу за собой в могилу, — Юнги присаживается на кровать, и собирает под собой ноги, оттого, что ступни совсем заледенели. — Твой юмор, — хихикает Чимин, и вскакивает из-за стола, валясь на кровать рядом, и обвивая своей теплотой парня. — Нет, серьезно. Что ты там писал? Мне интересно! — Это записки для тебя, — Юнги дышит в губы Чимина, чувствует запах его везде, он даже от постельного белья исходит. Все в доме пропиталось им. — Любовные? — переплетает пальцы Пак и с улыбкой ведет бровями. — Когда я их смогу прочитать? — Думаю, совсем скоро. Но я еще их не закончил. — Это романтично, — смеется Чимин, и приподнимается на локтях, задумываясь. — Мой отец смог познакомиться с мамой, потому что рискнул и подкинул ей в пальто любовную записку с признанием. — Правда? — Да, и она решилась с ним увидеться, представляешь? Мне кажется, что это странно. Я бы не смог. — Десятки лет несутся мимо меня, и я заметил одну тенденцию, — вздыхает Мин, играя с волосами Пака. — То, что было раньше нормальным, теперь считается абсурдным. И романтика совсем исчезает. Люди стыдятся своих чувств, бояться быть отвергнутыми, теряют любовь всей своей жизни из-за того, что чувствуют страх и стыд. Я так рад, что жил в другое время. Тогда я мог по-настоящему чувствовать себя свободным. — Может быть, все потому, что люди теперь, основываясь на вашем опыте, бояться перенести всю ту же боль? Юнги поднимается, заглядывая в глаза Чимина. — А может быть потому, что все идет к концу? — Что ты имеешь в виду? — смеется Чимин. — Апокалипсис? Юнги тоже смеется, вновь падая на подушку с глубоким вздохом, кладет ладонь на грудь, а вторую под голову убирает. — Ну, имею ввиду, по законам природы, все должно иметь свой логичный конец. Может быть, человечество тоже когда-то? — Если человечеству придет конец, это значит, что и тебя не станет, а я умру, если тебя не станет. — Для начала, я не человек, — улыбается Мин. — И потом, ты же понимаешь, что то, что ты говоришь, очень серьезные вещи. Это не шутки. Пак хмурится, поворачиваясь. — Где в моих словах ты увидел шутку? Я вполне серьезно. Пока ты рядом, я буду спокоен. — На мне жизнь не ограничивается. У тебя вокруг еще много возможностей. — Да, и этими возможностями мы воспользуемся вместе. Ты и я. Юнги трет переносицу, вновь поднимаясь. Чимин отвернулся от него, надувшись, как ребенок. — Просто хочу, чтобы ты знал, что все вокруг тебя, это не просто так. Ты должен жить и наслаждаться жизнью. Можешь путешествовать, учиться, влюбиться еще раз. У Чимина сердце стук пропускает, когда он слышит эти слова. Резко поворачивается, заглядывая в глаза напротив, а Мин Юнги свои отпустил, даже не пытаясь за сказанное извиниться. — Я тебя не понимаю, Юнги. Что значит влюбиться еще раз? Мне не нужно больше любви, у меня есть ты, к чему такие слова? Ты опять за свое? Хочешь, чтобы я ушел? — слова, как снежный ком, подкатывает к горлу, и Чимин даже паниковать начинает, задыхаясь. — Мне никто не нужен, как ты не поймешь. И мне не важно, кем ты являешься на самом деле, призраком, полтергейстом или духом, ведь я не люблю твое тело или физическое воплощение, я полюбил тебя... И вообще, пожалуйста, прекрати. Хватит говорить такие вещи. — Хорошо, прости. Я понял, извини, — Юнги тянет парня за хлопковую белую рубашку и затягивает в свои объятья, целуя макушку. — У меня просто такое настроение. — Настроение испугать меня до потери сознания? — бурчит Чимин, проводя ладонью по руке Юнги. — Иногда, я тебя не понимаю. Вроде бы все хорошо, а потом ты начинаешь говорить так, будто тебя уже нет рядом. — Прости меня еще раз, я не хотел тебя расстраивать, — утыкается лбом о лопатки Чимина брюнет. Мин мокро целует шею блондина, проводит носом у загривка, наблюдая, как мурашки начинает гонять его тело по коже. Брюнет завороженно целует у уха, прикасается языком у скулы. — Ты не можешь меня расстроить, Юнги, — шепчет Пак, чуть запрокидывая голову и прикрывая глаза. — Я так хочу, чтобы время застыло. Здесь и сейчас. Мне так хорошо с тобой. Мин целует мокро скулы, шею, жмурит глаза, когда яркий свет из окна бьет в глаза, преломляя разноцветные лучи. Чимин хрипит чуть слышно, дышит громко и осознает, что они теперь всегда будут так запредельно близки друг с другом. И обжигающие поцелуи, это малая часть, которую может подарить ему Мин Юнги. Он ему нужен весь полностью, до кончиков пальцев, до остатков всех мыслей, крутящихся у него в голове. Ему нужен Юнги навсегда. Чтобы просыпаться и видеть этот темный взгляд карих глаз, видеть смех, громкий и звонкий, как журчанье чистой воды, слышать звук голоса, с хрипотцой, иногда совсем садящийся, видеть крепкие плечи и длинные пальцы, отливающие совсем белым при свете дня. Чимин так влюблен, как не был ни разу в жизни. Впервые влюблен своей юношеской любовью, а она переполняет организм кислородом, кружит голову, заставляет глупить и обрубать все подряд безрассудно. И кто бы знал, что первой любовью Пак Чимина окажется мужчина? И не просто мужчина, а призрак. Человек, который уже умер единожды, и воскрес, чтобы встретить его однажды через сотню лет. И как же странно, что Чимин готов убивать каждого, кто посмеет сказать, что его влюбленность в сущность, которая когда-то живой была, а теперь фантом лишь, глупость. Это все люди глупые, а Пак живет сердцем и только его слушается. Пусть все говорят, что захотят. Какая разница, что говорят люди, когда Мин Юнги, самый настоящий и теплый, целует в губы, проводит языком меж зубов, переплетает с горячим Чимина, и чуть слышно стонет, не осознавая, какое наслаждение дарит обоим их близость. Чимин обвивает шею, садится на колени, разводя колени в стороны, чуть выше приподнимается, глаза крепко закрывает, когда внутри глубоко что-то взрывается. Юнги отстраняется, чтобы мальчик смог вдохнуть кислорода, а потом опять целует, обжигая тонкую талию ладонями. Кусает губу, и Пак чуть слышно писк издает, приподнявшись на ноги. Юнги обхватывает горячие смущенные щеки, утыкается лбом о лоб напротив, сам в глаза смотреть боится, потому что в этот раз точно утонет. — Юнги, я, — сбито дыша говорит, но недосказанное прерывается вновь поцелуем. — Тише. Просто делай так, как тебе хочется. Чимину хочется прямо сейчас провалиться глубоко в бездну, остаться наедине с Мин Юнги где-нибудь на необитаемом острове, чтобы только они вдвоем навсегда и навечно. И вокруг нет этих темных стен дома Мин, нет шумящего за окном водопада, нет смерти и потустороннего. Только он и такой живой Мин Юнги. Пак чуть вперед подается, скользя пижамными шелковыми штанами по холодным брюкам Мин Юнги, обтягивающим его бедра и сильные ноги. Так хорошо и стыдно, что плакать хочется, и узнать, и попробовать еще раз тоже хочется. Юнги пытается подстроиться, ласкает ладонями, пробираясь под рубашку, сам ослепнуть хочет от того, что его беловолосый ангел своими пальцами расстёгивает верхние пуговицы рубахи, оголяет ключицы, вновь притрагивается своими губами, моля шепотом о поцелуе. Юнги дает все, чего бы этот мальчишка не попросил. И успокаивающе поглаживает, когда тот смущённо прикусывает свою губу до вкуса металической крови, и трется своим горячим телом об его бедро. Мин Юнги сходит с ума, потому что прямо сейчас Пак Чимина катастрофически много. Тот лезет ладонями выше, защипывает, тихо стонет, стремясь за таким долгожданным наслаждением. И Пак Чимин уже пальцами в душу влез, перекроил там все подряд, разрушил построенное веками, растворился в его холодной черной крови, отравил чувствами разум. Как теперь существовать дальше? Как быть? Юнги следит за сбитым дыханием, крепко закрывает глаза, когда чувствует горячность тела напротив. Пак Чимин такой сладкий, маленький и невинный, когда гонится за удовольствием, сипло хнычет и стонет, закусывая внутреннюю сторону щеки. — Юнги, пожалуйста, я не могу... я кажется, — Чимин разлепляет мокрые от слез глаза. Стыд заполоняет его сознание. Такие взрослые вещи всегда казались для него такими далекими, но от прикосновений Мин Юнги только этот исход кажется самым верным. — Все хорошо, — шепчет в губы призрак. Чимин глаза закрывает, пытаясь спрятаться от взгляда и чувствам отдаться. — Нет, нет, смотри на меня, пожалуйста, Чимин. Пак краснеет до кончиков ушей, когда чувствует, как холодная рука Юнги скользит по бедру быстро, и как в считанные секунды находится там, где запредельно сокровенно и интимно. — Ах, — не сдерживается, когда чужая ладонь накрывает его пах, и чуть погодя, аккуратно сжимает. — Попытайся быть тише, родители могут услышать. Чимин кивает часто, и держится из последних сил, когда Мин его вновь глубоко с языком целует, а ладонями снизу вытворяет то, что переворачивает его всего изнутри. Прикосновения призрака такие правильные, такие нужные именно в этот момент. Чимин даже думать не хочет о том, что кто-либо мог к нему подобно этому прикасаться. Пак лучше ляжет живым под поезд. Его тело только для Мин Юнги создано, и только он вправе его касаться. Кровать скрипит чуть слышно, Юнги смотрит Чимину в глаза, отрываясь от губ. Минуты тянутся целую вечность, а ощущения раздаются током, гоняясь по венам. Чимин хнычет, пытаясь не сломаться глубоко внутри себя, ведь чуть ниже живота огонь полыхает и его критически мало. Пак подается навстречу повторяющимся ладонью Юнги движениям, он ласкает его нарочито нежно, но ускоряет темп. И Пак Чимин готов в пыль раствориться, когда замирает, и его начинает лихорадочно трясти от первого в жизни оргазма, который ему доставил другой человек. Мин Юнги мелкими поцелуями собирает слезы с щек мальчика, надкусывает красную губу, языком скользя по свежим кровавым ранкам, и расслабляет хватку ладони, в которой все так же крепко сжат небольшой член Чимина. Белесые полосы от тягучей спермы чуть окрашивают пижамные штаны мокрыми пятнами, Пак порывается вскочить за полотенцем, но Юнги ему не дает, утягивая в крепкие объятья на постели. Пак Чимина хочется обнимать и зацеловать до смерти, чтобы надышаться и насладиться на еще две жизни вперед, но всего будет мало. Юнги будет всегда его мало.