Габриэль

      Габриэль шла по тёмным улицам Нижнего Города рука об руку с Астарионом. С того самого потрясающего момента, как он привёл её на кладбище и показал свою собственную могилу, счастливая улыбка не сходила с её лица. Она была безгранично счастлива, что Астарион наконец-то принял верное решение — хотя ещё несколько часов назад, в залитом кровью подземелье, она была готова сломать себя и помочь ему завершить тёмный ритуал. Он казался ей таким запутавшимся, несчастным и напуганным до смерти, что Габриэль просто не могла вынести мысли, что мужчина, которого она так отчаянно любит (и который, к её величайшему чуду, любит её в ответ), будет страдать.       Но он смог. Он перешагнул через столетия страха, отказался от власти и отверг жертву семи тысяч душ. И, в довершение всего, он проявил немыслимое милосердие — позволил им жить.       Вспомнив о собственных поступках в том подземелье, Габриэль зябко передёрнула плечами. После того как Астарион принял судьбоносное решение не убивать пленников Касадора, их спутники ожидаемо выразили громкое сомнение в целесообразности такого альтруизма. Эти семь тысяч были не только невинными жертвами, но и свирепыми, неконтролируемыми хищниками, которые голодали десятилетиями. Выпустить их в город — значило спровоцировать кровавую баню. Над алтарём разгорелся яростный спор.       Именно тогда Габриэль, собрав волю в кулак, попросила Астариона дать ей немного времени. Она отчаянно хотела предоставить этим узникам возможность самим доказать, что они достойны свободы. Она свято верила: каждому, кто оказался во тьме не по своей воле, нужно давать второй шанс.       Для неё стало настоящим сюрпризом, когда выяснилось, что одна из старших отродий Касадора была её близкой подругой много лет назад. Сперва Габриэль испытала жгучую обиду на то, что Астарион всё это время скрывал от неё этот факт, но стоило ей только броситься в объятия Аурелии, как весь гнев мгновенно улетучился.       Аурелия не раздумывая вызвалась помочь и отправилась вместе с ней к камерам. Когда Габриэль подошла к огромной клетке, битком набитой измождёнными, перепуганными детьми-гурами, на её глаза навернулись слёзы. Она так надеялась найти их живыми, но суровая реальность оказалась куда мрачнее: это была уже не совсем жизнь. Дети были сломлены, страдали от невыносимой жажды и сами панически боялись, что их освобождение обернётся трагедией для горожан. Взрослые жертвы в соседних камерах разделяли эти страхи. Они были уверены, что принесут на улицы больше горя, чем пользы, как бы горячо Габриэль ни убеждала их в обратном.       Тогда Габриэль решилась на отчаянный шаг, о котором раньше и помыслить не смела в контексте своей тёмной природы — она заключила с ними Пакт.       Все семь тысяч душ поклялись кровью, что сделают абсолютно всё возможное, чтобы сдерживать голод и попытаться вернуться к нормальному существованию в Подземелье. Если же кто-то из них сорвётся и отнимет жизнь у невинного, то умрёт. Сделка была односторонней: Габриэль взвалила на себя колоссальную ответственность палача, не потребовав ничего взамен, искренне пытаясь таким образом облегчить свою вину за то, что вообще прибегла к магии контрактов.       Астарион, как и весь остальной отряд, был безмерно удивлён тем, как изящно и сурово она разрубила этот гордиев узел. Однако, когда они выбрались на поверхность и Габриэль по привычке хотела честно выложить все детали гурам, ожидавшим у канализации, Астарион жёстко осадил её. Эльф резонно рассудил, что фанатичным охотникам на монстров совершенно ни к чему знать о демонических способностях жрицы и о том, что она теперь связана Пактом с армией вампиров. Главное — их дети «живы» и свободны, так пусть забирают их и радуются. Габриэль, немного поколебавшись, была вынуждена признать его правоту.       И вот теперь, после всего пережитого ужаса и того невероятно искреннего разговора у открытой могилы, когда эльф впервые без сарказма признался ей в любви — эти слова всё ещё сладким эхом звенели в её ушах — Габриэль наконец ощутила покой и счастье. Рядом с ней были её преданные друзья, строгий, но любящий приёмный отец, которого она уже не чаяла увидеть, и эльф, которому она отдала своё сердце. Ей казалось, что после всех кругов Ада она наконец-то заслужила кусочек рая.       Когда они подошли к резным дверям таверны «Эльфийская Песнь», Астарион вдруг резко остановился. Властно притянув Габриэль к себе за талию, он впился в её губы глубоким поцелуем. Жрица счастливо ахнула от неожиданности — особенно учитывая, насколько пылко они предавались страсти всего пару часов назад прямо на его могиле, пока их не спугнула визгливая, вооружённая метлой старушка-смотрительница.       Неохотно разорвав поцелуй, Астарион отстранился и серьёзно заглянул в её сияющие серые глаза.       — Я должен тебе кое в чём признаться, — произнёс он, заметно нервничая.       — В чём же? — Габриэль ласково провела ладонью по его щеке.       — Я… Я бессовестно солгал тебе.       Габриэль удивлённо моргнула.       — Я, — торопливо продолжил он, словно боясь передумать, — не хотел брать тебя с собой на ритуал вовсе не потому, что заботился о твоих тренировках с Песней Ночи. Я просто знал, чем всё это закончится. Я знал, что если пожертвую тысячами душ ради могущества, то неизбежно потеряю тебя. Поэтому я решил схитрить: провернуть ритуал втихаря, убив двух зайцев одним выстрелом, и вернуться к тебе уже всесильным Вознесённым лордом. Но ты должна меня понять! — вампир нервно усмехнулся, не дав ей вставить и слова. — Я мог стать поистине всемогущим! Неуязвимым! Кто в здравом уме не мечтает о таком?       Габриэль лишь иронично, с лёгким укором приподняла брови.       — О, умоляю, ты не в счёт. Ты у нас вообще уникальный, альтруистичный индивидуум. И я это говорю… в исключительно хорошем смысле, — поспешно добавил он, видимо, вспомнив, чем закончилась их ссора в проклятых землях, когда он назвал её «ошибкой природы». — В самом восхитительном смысле.       — Я всё равно не понимаю… — Габриэль задумчиво нахмурилась. — Как ты мог быть настолько уверен, что потеряешь меня, если завершишь ритуал?       — Помнишь тот жуткий, пророческий сон в спальне Торма? Я рассказал тебе далеко не всё. В том видении, если бы ты позволила мне осуществить задуманное и пустить в расход семь тысяч душ, твой драгоценный Ильматер отвернулся бы от тебя навсегда. И ты бы сломалась.       Жрица потрясённо вздрогнула, побледнев.       — Н-но я же его избранная… — пролепетала она, запнувшись. — Он же сам коснулся меня у золотого древа и даровал благословение.       — Вот именно поэтому! Ты — избранная самого милосердного, всепрощающего бога во всём пантеоне, — хотя, откровенно говоря, я до сих пор считаю, что ты могла бы найти себе покровителя и посолиднее. Но даже его безграничному терпению пришёл бы конец после соучастия в такой грандиозной, кровавой бойне. Вот почему я боялся подпускать тебя к алтарю. Я был готов рискнуть всем — твоей связью с богом, твоей душой, нашими отношениями — лишь бы заполучить силу. И только стоя там, с кинжалом в руке, я осознал, каким же был фантастическим идиотом. Если бы я вознёсся, я бы превратился в точную копию Касадора, и ты бы не смогла оставаться рядом с таким монстром, даже если бы я заковал тебя в золотые цепи. А я… я не хочу удерживать тебя силой, Габриэль. Я люблю тебя. И я просто хочу, чтобы ты была счастлива рядом со мной.       Габриэль застыла в полной растерянности. Эмоции сбились в тугой комок: она не знала, должна ли сейчас влепить ему пощёчину за эту ложь, или же расплакаться и броситься ему на шею за то, что он наконец-то полностью обнажил перед ней душу. В итоге любовь и природное всепрощение предсказуемо победили.       — Я не сержусь, — с невероятной нежностью произнесла она, уткнувшись носом в его камзол. — И я рада, что ты поделился со мной своими страхами. Это ведь теперь всё? — она подняла голову, пытливо заглядывая в его рубиновые глаза. — У нас больше нет грязных секретов друг от друга?       — Ну, если быть кристально честным… — вампир с лёгкой нервозностью кашлянул. — Есть ещё одна крошечная деталь. Это касается твоего отца.       

***

      Габриэль с грохотом распахнула массивные двери и ворвалась в общий зал таверны. Её панический взгляд лихорадочно метался по лицам отдыхающих спутников в поисках отца, но огромного паладина нигде не было видно. Она метнулась в свою отдельную комнату, но и там оказалось пусто. Руки жрицы задрожали от нарастающего ужаса.       Выскочив обратно в общий зал, она с отчаянием набросилась на товарищей:       — Вы не видели моего отца?! Хоть кто-нибудь скажите, куда он подевался?!       — Габриэль, выдохни, — Гейл поспешно подошёл к ней и успокаивающе обнял за трясущиеся плечи. — Мы как раз ждали вашего возвращения. Кое-что… произошло.       Взгляд Гейла, переполненный искренним сочувствием, ударил Габриэль под дых. Ей на секунду показалось, что её собственное сердце с размаху налетело на невидимую стену и остановилось.       

***

      Габриэль была убита горем, и Астарион, как никто другой, прекрасно понимал её состояние. И, что самое паршивое, он отчётливо осознавал собственную вину в том, что так долго скрывал от неё этот чудовищный факт.       Да, благодаря оперативному вмешательству отряда и сокрушительной воздушной поддержке Песни Ночи, им удалось вырвать Грегори из лап Орин Красной в храме Баала живым. Но чтобы хоть как-то загладить свою вину за долгое молчание и доказать благие намерения, Астарион ринулся в эту мясорубку в первых рядах.       Однако это не помогло. Габриэль даже не смотрела в его сторону, когда он, чувствуя себя побитым псом, провожал её до покоев после спасательной операции. Оказавшись в комнате, она заперлась изнутри и больше не показывала носа, по крайней мере, до тех пор, пока эльф находился в стенах таверны.       Астариона буквально разрывало непреодолимое желание выбить хлипкую дверь, сгрести её в охапку и утащить в какое-нибудь тихое место, где они могли бы всё прояснить. Он отчаянно надеялся, что она выпустит пар, простит его ложь и сама же его утешит. Однако паранойя услужливо подкидывала мысли о том, что теперь-то она точно его бросит. Да, она с поразительной лёгкостью простила ему утаивание деталей ритуала Вознесения и даже сокрытие факта знакомства с Аурелией. Но то, что он скрыл похищение её отца, из-за чего тот едва не расстался с жизнью на алтаре… Астарион был крайне не уверен, что её хвалёное милосердие распространится на такой проступок.       Зато у вампира состоялся весьма содержательный и напряжённый тет-а-тет с самим Грегори Немовым. Спасённый паладин был до омерзения рад тому факту, что дочь прервала с эльфом все контакты, и даже не пытался скрыть своего злорадства. Грегори прямым текстом дал понять: он категорически не одобряет их союз, и чтобы вампирское отродье было принято в его семью, Астариону придётся совершить не меньше дюжины легендарных подвигов.       А вот с Аурелией паладин на удивление быстро нашёл общий язык. Вампирша наотрез отказалась спускаться в Подземелье вместе с остальными освобождёнными отродиями, заявив, что обязана кровью искупить свою вину перед Габриэль за всё то, что та пережила из-за неё. Её-то Габриэль быстро простила. Это ли не высшее проявление двойных стандартов?       — Не унывай, — ободряюще хлопнул его по плечу Уилл, пока их ударный отряд пробирался сквозь руины канализации к логову Абсолют. — Ты же знаешь Габриэль. Она остынет и обязательно тебя простит.       С тех пор, как эльф перестал маниакально параноить, что благородный Клинок Фронтира попытается отбить у него Габриэль или вбить ему осиновый кол в грудь, они стали весьма неплохими приятелями. Хотя вслух Астарион под страхом пыток в этом бы не признался. Уилл оказался единственным, кто на протяжении этих напряжённых дней открыто поддерживал вампира. И это было кстати, ведь большинство спутников в этом конфликте ожидаемо заняло сторону жрицы Ильматера. Даже упёртая Лаэзель — что до сих пор повергало эльфа в шок. Он искренне полагал, что гитьянки хотя бы из вредности сохранит нейтралитет.       В данный момент Астарион, как официально избранный (и пока не свергнутый) лидер, вёл отряд на финальный штурм против Старшего Мозга. Они уже вырвали все три нетерийских камня у Избранных Триады и даже успели наведаться в Дом Надежды за Орфическим Молотом, что вызвало у дьявола Рафаила приступ ярости. Добыть Молот было критически важно для Лаэзель, а значит — это было важно и для Габриэль, которая пеклась о судьбе гитьянки. А раз это было важно для его возлюбленной, Астарион не собирался отступать.       Эльф изнемогал от нетерпения: ему до дрожи хотелось поскорее всё закончить, уничтожить Мозг и обрести свободу. Разумеется, гнетущая перспектива больше никогда не почувствовать на коже ласковое тепло солнца была настоящей трагедией. Но он морально примирился с этой жертвой в ту самую секунду, когда опустил кинжал и добровольно прервал ритуал Вознесения.       Единственное, что отравляло его решимость перед финальной битвой — это то, что он так и не успел помириться с Габриэль. Когда отряд ранним утром выступал из таверны на штурм, Изобель шёпотом сообщила, что жрица спит мёртвым сном после изнурительных медитаций, и будить её сейчас — значит подвергать её нестабильную ангельскую энергию огромному риску. Также она обмолвилась, что тренировки по интеграции божественного наследия с Эйлин подошли к финальной стадии.       Сперва Астарион хотел дождаться её пробуждения, но мозговой червь и стоящий за ним Император требовали немедленных действий. С другой стороны, эльф прагматично рассудил, что так будет даже безопаснее для неё самой. Так он был спокоен за её жизнь, а его грядущие героические подвиги по спасению Врат Балдура от щупалец несомненно станут отличным аргументом для её безоговорочного прощения.       

***

      Всё пошло прахом. План с треском провалился, и подчинить Нетерийский Мозг с помощью камней не вышло.       Ситуация стала патовой: чтобы использовать камни, требовалось, чтобы кто-то из них добровольно подвергся цереморфозу и стал иллитидом. Астарион отчаянно уповал на то, что если они с помощью Молота освободят закованного в Призме Орфея, Принц Кометы предложит чудесную альтернативу. Но чуда не случилось. Гордый принц гитьянки был готов пожертвовать собой и принять облик осьминога, однако Лаэзель с яростью воспротивилась такому осквернению своего лидера.       Сам Астарион не собирался добровольно превращаться в склизкого монстра с тентаклями, и в этот момент он в миллионный раз вознёс хвалу богам за то, что Габриэль мирно спит в таверне. Зная её клинический альтруизм, эльф был почти уверен: она бы первая бросилась на амбразуру и вызвалась стать иллитидом ради спасения города.       От чудовищного выбора их всех спасла Карлах. Воительница вызвалась добровольцем, резонно рассудив, что её адский двигатель в груди всё равно вот-вот взорвётся, и она в любом случае обречена на смерть.       Астарион с тревогой думал о том, как Габриэль воспримет этот факт. Будет ли она счастлива, что её рогатая подруга благодаря цереморфозу избежит неминуемого взрыва и возвращения в Ад? Или же жрица придёт в неописуемую ярость от того, что он позволил кому-то из отряда пожертвовать собой?       Когда отряд наконец-то вырвался из портала Призмы, они оказались на брусчатке пылающего Верхнего Города. Зрелище было апокалиптичным: в небе роились иллитидские корабли, повсюду летали свежеватели разума, а по богатым улицам эхом разносились предсмертные крики и лязг стали.       Но больше всего Астариона и остальных потрясла гигантская, невероятно яркая полная луна, зловеще висящая на чёрном небе. Эльф готов был поклясться: когда они спускались в канализацию на штурм, солнце стояло высоко, и до заката было ещё несколько часов!       Вампир мгновенно понял: это аномальное затмение — дело рук Габриэль. Неужели она всё-таки завершила свою трансформацию и вмешалась? Но зачем?!       Впрочем, была в этом мраке и одна отличная новость: луна означала, что Габриэль наконец-то очнулась от транса. А раз Гейл по приказу Астариона остался дежурить в таверне, значит, она была под надёжной магической защитой.       Суть этого внезапного лунного затмения стала ясна, стоило отряду завернуть за угол. Астарион опешил: по улицам Верхнего Города носились десятки разъярённых вампирских отродий, с нечеловеческой скоростью и яростью рвущих иллитидов и их рабов на куски.       — А я уж грешным делом подумал, что ты струсил и не появишься на вечеринке! — издевательски расхохотался Петрас, когда они случайно столкнулись спина к спине, отбиваясь от стаи пожирателей. — Пойдёт так и дальше, братишка, и я легко отобью у тебя твою потрясающую девушку!       Эта наглая бравада вызвала у Астариона жгучее желание вырвать «брату» клыки, но, по крайней мере, в пылу боя он успел вытянуть из него суть происходящего.       Как выяснилось, буквально полчаса назад в сырые катакомбы канализации ворвались Габриэль и Аурелия. Они без лишних предисловий заявили, что городу срочно требуется армия бессмертных кровососов для отражения иллитидского вторжения. Никто никого не принуждал и контрактами не связывал, но отродья Касадора, веками копившие злобу, с восторгом откликнулись на призыв. Во-первых, они жаждали отплатить своей спасительнице за подаренную свободу. А во-вторых, это был идеальный, легальный шанс выплеснуть накопившуюся ярость, вцепившись в глотки реальным врагам, а не невинным горожанам.       А благодаря Гейлу и его мастерскому владению пространственной магией, всю эту армию тьмы оперативно перебросили прямо в пылающий Верхний Город.       Астарион изнемогал от нетерпения: ему срочно нужно было увидеть Габриэль. Он понятия не имел, в какой части города она сейчас находится и не лезет ли снова в самоубийственное пекло, и эта неизвестность выводила его из себя. Однако сейчас перед отрядом стояла куда более масштабная проблема — им нужно было с боем прорваться к цитадели и уничтожить Старший Мозг, пока не поздно.       Когда они наконец пробились на самую вершину и вступили в отчаянную схватку с отрядом Императора, всё вокруг внезапно содрогнулось. Раздался оглушительный грохот, больше похожий на раскол небесного свода.       Прямо в центре поля боя в воздухе вспыхнул ослепительно-белый столп света. Парящий гигантский Нетерийский Мозг жалобно заскрежетал и опасно накренился, прошитый невидимой ударной волной. Спутников сбило с ног, и они рухнули, закрывая глаза руками.       Но Астарион, невзирая на боль, не мог оторвать взгляда от этого сияния.