Hotel

      Бросив рюкзак на пол, Кай устало опускается на кресло и хлопает себя по карманам, вынимая из внутреннего кармана ветровки пачку Филип Морис вместе со спичками. Зажигалку в этот день в школе он одолжил своему знакомому, однако забрать её по окончании занятий забыл. Очередной учебный день приносит Каю новую порцию стресса, поэтому, не беспокоясь о том, чтобы открыть окно, он затягивается сигаретой и бросает потухшую спичку на пол.       Упоминание или воспоминания о школе вызывают лишь раздражение, оттого проведенный день там вызывает ближе к вечеру апатию. Это место было бы совсем безнадёжным, если бы не присутствие друга. Друга, но ещё не лучшего, а знакомым после всего точного его не назвать. Может быть, он и придумал что-то себе, но Кай для себя чётко решил: никакой близости, никаких «лучших» друзей.       Компания парней, в которой Кай специально проводит время, чтобы социально не деградировать, состоит из веселых ребят, только они почти ему не интересны. Потому что Кай другой. Без шанса на изменение. Это увидел в нём его «друг», который оказался настолько слаб и безволен, что решил поддержать идею Кая. Она безумна, но для них это уже не имеет значения.       С ним Кай может делиться какими-то определёнными моментами из своей жизни и давать комментарии относительно происходящего, но свою ярость вымещает исключительно на страницах своего дневника.       Кстати, о нём. Кай зажимает фильтр губами и поднимается с места, направляясь к столу с учебниками и прочей учебной разбросанной канцелярией. По пути он сбрасывает с себя осеннюю ветровку и пинает куда-то в сторону. Под одной из колонн книг Кай достаёт свой дневник, хотя он больше похож на обычную тетрадь, обложку которой он обрисовал свастикой по своему желанию. Взяв также ручку, Кай идёт к своему креслу и усаживается так, чтобы можно было уместить дневник на коленях. Он листает до крайней страницы и с новой строки ставит сегодняшнюю дату пятнадцатое ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого, начиная запись с самого честного, но он бы не сказал никому, даже другу: «Мне хочется высказаться по поводу лжи. Я много вру».       Мысль идёт просто и всё потому что Кай честен только со страницами своего дневника. Он пишет о том, что нарочно обманывает, чтобы уберечь себя от неприятностей. Самая наглая ложь: «Да, я бросил курить», «Я больше не думаю об этом, правда» и прочее в этом духе. Парадокс, он ненавидит лжецов, но сам причислен к ним даже больше некоторых.       Текст обрывается, мысль больше не идёт, поэтому Кай просто ставит точку и продолжает развивать совсем другую идею.       «Я полон ненависти и мне это нравится. Я ненавижу людей и им нужно держаться подальше от меня. Своим бессмысленным существованием они сами напрашиваются на это. Они заслуживают ненависть, иначе бы я их не ненавидел. Падение может стоить мне очень дорого. Мне кажется я слишком раскрываю себя, свои убеждения и свои мысли: кто-то начнет удивляться, а самые наглые обязательно залезут туда, куда их никто не просит. Будет лучше натянуть маску весёлого дурачка и потешать их, пока не настанет новый весенний день. Наш день».       Не думать об этом сейчас… Не думать не думать не думать не думать. До апреля ещё полгода, а он уже так устал.       В дверь кто-то стучится. Кай дёргается на месте и закрывает дневник, бросив ручку на стол, но промахивается. Должно быть парни решили зайти за ним, только Кай не помнит есть ли для этого повод. А он есть, просто Кай не вник в недавний разговор в компании. Один из приятелей обнаружил у озера неподалеку от коттеджа, где он живет с родителями, отрубленную руку. Надеясь пощекотать нервы удачной находкой, прежде чем сообщить родителям, которые могли бы обратиться в полицию, они собираются все вместе в машине дедушки Тома, которому позволено её одалживать, хотя ему всего шестнадцать. Не всего, а уже.       Кто-то прикрывает рот и нос рукой, кто-то тыкает в отрубленную конечность палкой. Кай хотел бы забрать её себе как трофей. Возле озера чуть дальше от ребят останавливается тёмно-коричневый Бентли, откуда выходят двое парней, вытаскивающих из багажника чёрный мешок. Но… где его инстинкты? Кай хочет подойти к ним, пока остальные его товарищи отходят в сторону, некоторые принялись бежать.       Лучшее чувство на свете это просыпаться с лучами солнца. Как давно Субин не испытывал подобное, он уже успел отвыкнуть от естественного света. Кто-то совсем слабо касается его шеи холодными пальцами и это заставляет Субина открыть глаза и сразу сощуриться. На удивление намека на головную боль нет. Может он допился до такого состояния, что уже не чувствует боль?       Что это значит? Ёнджун пытается прощупать пульс на его шее. До какой степени он вчера напился, что всё дошло до такого? Каждый день Субина здесь всё безнадёжнее и когда кажется, что хуже некуда, наступает следующий день и пробивает дно. Ёнджун тут же убирает руку, стоило Субину открыть глаза. Он немного растрёпан и в целом выглядит уставшим, но, в отличие от Субина, одетым — от этого становится крайне неловко и Субин цепляет край одеяла и тянет на себя.       — Приходи в себя, — Ёнджун выпрямляется и окидывает взглядом растерянного Субина. — Нам нужно поговорить.       Субин подтягивает одеяло к шее, намереваясь закрыться полностью, но неожиданно раздаётся сильнейшая боль где-то над ключицей, это вынуждает прижать руку к очагу боли через одеяло.       — Что произошло? — недоумевает Субин, но Ёнджун предпочитает молча покинуть номер, оставив Субина в неведении.       Стоит двери со стороны коридора закрыться, Субин аккуратно убирает одеяло и пытается осторожно ощупать пальцами то место, которое болит больше всего. Дыхание замирает, когда он замечает запекшуюся кровь. Он поднимается с кровати и на негнущихся ногах добирается до зеркала, чтобы ужаснуться: на плечах точечно оставлены синяки, всё тело болит так, что двигать руками безболезненно невозможно, а укус намеревается остаться на его теле в качестве отвратительного шрама. Помимо этого его шея усыпана лиловыми и багровыми пятнами. Невыносимо больно, но что ещё хуже — Субин совсем не может ничего вспомнить. Это он так… с Ёнджуном?       Он растерянно осматривает номер, чтобы найти хоть какую-то подсказку на произошедшее вчера. И видит разбитое прозрачное стекло возле кровати, но это всё ещё ничего ему не даёт.       Непринуждённая тишина, без лишних разговоров, полный покой, умиротворение — это всё, в чём нуждается Тэхён. Ну, может быть, ещё неумирающая и вечно любимая им музыка Бенни Гудмана. Закинув ногу на ногу и удобно расположившись на стуле, Тэхён задумчиво листает страницы журнала, не вчитываясь — там давно нет ничего нового. А ещё никаких людей. Если это и есть работа мечты для нелюдимого Тэхёна, то он готов продать душу дьяволу, чтобы в следующей жизни оказаться в таком же месте.       Конечно, в такой тишине любой шум способен привлечь внимание. И этот «шум» громко зовёт Тэхёна по имени, спускаясь по лестнице и улыбаясь. Тэхён делает вид, что не замечает и не слышит его, надеясь что игнорирование возымеет эффект. Но Бомгю не смутило отсутствие внимания к своей персоне — он только рад оказаться рядом и снова громко напомнить о себе.       Бомгю опирается бедром об администраторскую стойку, поставив одну руку на пояс, и выглядит в точности как модель.       — Я тут понял, что мы давно не виделись, — с улыбкой произносит он, пока Тэхён пытается прикрыть лицо рукой, наивно полагая, что сможет таким образом спрятаться. — А ещё я хочу тебя, — Бомгю первым делает попытку приблизиться и сокращает незначительную дистанцию между ними. — Ты был таким… — пытается перебирать аллегории, но тщетно.       — Ну, — Тэхён думает, что уже находится в безвыходной ситуации, вернее отступать уже некуда, Бомгю не позволит, — я рад за тебя.       — И ты ничего не сделаешь? — он кладёт ладони Тэхёну на плечи и наклоняется. — Я не отстану.       Я знаю, думает Тэхён и вздыхает, кладёт свои ладони поверх чужих и мягко сталкивает со своих плеч. В этом и есть проблема Бомгю, — а значит и самого Тэхёна, — нездоровая фиксация на абсолютно любом объекте. Сначала это были рисунки, но свыкнуться с этим было проще простого; затем интерес Бомгю привлекли религиозные книги, и даже здесь не было серьёзной угрозы (это надоедало, но, по крайней мере, не причиняло Бомгю вред, а это было важно для Тэхёна), тогда Бомгю мог не спать ночами и рассказывал всё что успел вычитать и даже выдвигал свои теории на тему мироздания; в дальнейшем он углубился в создание монстра, своего монстра, в чёрном костюме, жуткого, убивающего всех кого встречал на пути. Бомгю так и не дал ему имя, но радовался как ребёнок, когда впервые убил кого-то в своём образе. И было много других пристрастий — некоторые можно было проигнорировать, некоторые несли прямую угрозу как самому Бомгю, так и окружающим. Конечно, все его влечения несут нездоровый интерес, но сейчас объектом его страсти стал Тэхен и это не может не пугать.       — В другой раз, — спокойно отвечает он, даже не замечая как на чужом лице медленно исчезает улыбка.       — Нет, — Бомгю пытается отрицать этот факт, он обнимает Тэхёна со спины и оставляет поцелуй на его шее, рассчитывая таким образом на взаимность.       — Бомгю, — Тэхён хмурится и отвлекается окончательно от журнала, — не заставляй меня делать то, что тебе не понравится.       — И что же? — его пальцы ловко пробираются под футболку, а губы постепенно проводят дорожку из поцелуев к лицу, но Тэхён отворачивается.       Теперь игнорировать угрозу в лице Бомгю бесполезно, именно поэтому Тэхён с нескрываемым недовольством поднимается с места, нерассчитанно грубо хватает Бомгю за предплечье и ведёт его по лестнице на второй этаж. Оторопевший Бомгю смеётся, рассчитывая на всё, что успел надумать.       Уже в своём номере Тэхён отпускает его руку и думает что перегибает палку, когда нервными движениями достаёт наручники. Те самые, которые позволяют ему контролировать неутолимые желания Бомгю, а тот уже разлёгся на кровати, раздвинув ноги и поправляя спадающую на лицо длинную челку.       — Хочешь на кровати, — задумчиво подмечает Тэхён.       Заметив наручники в его руках, Бомгю послушно приставляет руки к изголовью кровати, думая лишь о том, как сексуально это должно выглядеть.       — Хочешь сделать это как-то по-другому? — Бомгю усмехается, когда Тэхён оказывается рядом и ловкими движениями, можно сказать с профессионализмом приковывает Бомгю к кровати.       — А теперь побудь пока тут, — Тэхён всё же решает поцеловать Бомгю в щёку и отстраняется.       — И что это значит? — Бомгю дёргает рукой, но высвободиться самостоятельно у него нет шансов. Он загнанно и испуганно смотрит на Тэхёна, будто он совершил у него на глазах самое страшное преступление.       Но ведь Тэхён не вещь, не книга, не блокнот чтобы просто взять его когда Бомгю пожелает. Когда-то Тэхён дал ему слишком много власти и сейчас действительно жалеет об этом — ему стоило выстроить для Бомгю границы раньше.       — Это значит что ты наказан, Бомгю, — Тэхён собирается уходить. — Я вернусь позже, — бросает он напоследок.       И вот всё вернулось к тому, с чего начиналось — Субин снова не может найти себе места. Милая светловолосая горничная уже привела в порядок его номер и Субин следил за этим процессом, пытаясь вспомнить хоть-то, хотя бы малейшую деталь, но всё безнадёжно, ведь он даже не помнит как проснулся вчера и как прошёл его день, вернее вечер. Кажется, один Бог знает сколько и что именно он выпил вчера.       Возвращаясь к этой мысли, поскольку вспомнить что-нибудь не представляется возможным, Субин думает что в безысходности из-за своего пограничного состояния он вполне мог выпить что угодно. Равно как и мог это сделать в порыве безумия — он не может отмести тот факт, что либо сходит с ума, либо на крайней стадии сумасшествия. И если причины известны (и точно логичны), то последствия для Субина — тёмный лес. И как он вообще выжил после такого кошмара?       Идти к Ёнджуну и говорить с ним Субину совсем не хочется. Точнее он стесняется, а если ещё точнее — боится. Но ведь и Субин не лучше, поскольку сам участвовал в этом вместе с ним. Но от разговора не сбежать — это замучает Субина и заставит выйти в свет, но он надеется что это произойдёт не сегодня.       Субин снова ходит по своему номеру, усидеть на месте не представляется возможным. Его внимание вдруг приковывает письменный стол, по которому он зачем-то проводит рукой. Что я делал вчера? Что меня заставило сделать это? Дедукция даёт сбой. Субин задумчиво открывает один из ящиком, в это время перебирая в голове недавние события, которые ему удалось откопать — и все они цикл тех ужасных дней. На дне ящика лежит неизвестная записка, Субин хмурится и берёт её в руки, приближая к себе. «Лучшее время для того, чтобы сойти с ума». С тем же символом на оборотной стороне, но уже с подписью — «Зодиак».       Рука, удерживающая записку, заметно подрагивает, Субин нервно оглядывается по сторонам. Учитывая что дверь в его номер тогда была открыта, не исключено появление этого психа. Но что с содержанием? Субин рассказал кому-то лишнего? Мало ему сегодняшней ночи, ещё этот странный тип заявился со своими ненормальными записками. Ну что ж, теперь у Субина есть ещё один повод немедленно навестить Ёнджуна.       Видимо по пути Субин немного растерял уверенность, потому что стучится в дверь он слишком кротко, на подсознательном уровне ещё надеется что этого разговора ему удастся избежать.       — Нам нужно поговорить, — он выдаёт с ходу и тут же жалеет, потому что сначала ему нужно было предоставить записку. Он запоздало поднимает зажатую меж пальцев записку и его пробивает дежавю.       — Никак не уймёшься? — вздыхает Ёнджун и переворачивает документы таким образом, чтобы Субин не увидел их содержания. А ему это и не нужно. Он подходит к столу и кладёт записку прямо перед Ёнджуном поверх его документов.       Такая наглость наказуема, по крайней мере словесно, но злость и страх как реакция на происходящее дают о себе знать. От Ёнджуна несёт этой аристократией и это просто невозможно, Субин чувствует укор совести за своё бунтарство. Ёнджун ставит локоть на стол и подпирает ладонью щёку, придвигая к себе указательным пальцем бумажку и читая про себя послание, адресованное Субину. Он переворачивает её и просматривает подпись и символ.       — Кто такой Зодиак? — немного повышает тон Субин и опирается руками на стол.       — Это я должен у тебя спросить.       — Думаешь это написал я? — Субин возмущается и уже не знает как доказать свою непричастность к этому спектаклю.       — Субин, — вздыхает Ёнджун и поднимается с места, заставив Субина немного отступить от своего желания разрешить этот вопрос. Ёнджун медленно подходит к Субину и кладёт ему руку на плечо, подталкивая к своему креслу. — Больше не смей вести себя со мной так… несдержанно, — он произносит это небрежно и надавливает ему на плечи, заставляя Субина растерянно опуститься на кресло. Ёнджун специально переворачивает записку лицевой стороной с посланием, чтобы Субин вновь мог прочесть это кошмарное послание. — А теперь ответь мне, — Ёнджун опускается на корточки, берёт Субина за руку и накрывает обеими ладонями, — кто такой Зодиак?       — Я не знаю, — Субин растерянно мотает головой. Он всё ещё напуган и не понимает какого чёрта делает Ёнджун.       — Хорошо, — Ёнджун тянется к одной из стопок бумаг, находящейся рядом с ним, достаёт с самого низа один единственный листок и кладёт перед Субином рядом с запиской. — А теперь? — он снова берёт Субина за руку, успокаивающе поглаживая.       Субин в непонимании происходящего осматривает то записку, то тот самый проклятый сто раз договор, который Субин расписывал своим неразборчивым быстрым почерком — в панике, очевидно. И видит удивительную схожесть. Он переводит взгляд на Ёнджуна, надеясь получить ответ на свой вопрос.       — Не может быть, — озвучивает Субин и снова смотрит на записку и бумагу. — Я не мог. Я не помню.       — Часто ли у тебя происходит такое? Когда не помнишь что-то конкретное? — Ёнджун вопреки любой предсказуемости оставляет поцелуй на тыльной стороне субиновой ладони.       — Я не знаю, — отрицательно мотает головой, отчаянно пытаясь вспомнить эти фрагменты. Нет, он не мог сам себе оставлять эти записки, это безумие! Но его дыхание замирает на этой мысли. — В последнее время я правда сам не свой. Но я не помню всего этого, честно, — звучит так, будто он пытается оправдаться. — Чёрт, у меня не было мыслей как-то навредить вам, вашей репутации, — он сам не замечает как переключается на неуместный официоз.       — Прошу, больше никаких формальностей, — Ёнджун вздыхает, поднимается на ноги и обходит кресло, — учитывая всё, что между нами произошло, — Субин тут же чувствует как жар наливается на щёки.       — Но, — он снова хочет обратиться в вежливом тоне, но одёргивает себя, — первую записку я нашёл, вернее, написал, когда не знал об убийце.       — Значит знал, — Ёнджун проводит своими ладонями вдоль плеч, пытаясь таким образом немного успокоить Субина. — Постарайся вспомнить.       — Такого не было…       — Было, — Ёнджун немного надавливает пальцами на его плечи, от чего Субин жмурится от пробужденной боли от синяков на плечах. Он правда пытается вспомнить, но с таким же успехом, как со вчерашними событиями. Ничего упрямо не идёт в голову. — Может что-то слышал об этом по дороге? — Ёнджун решает дать подсказку.       Это снисхождение внезапно отрезвляет, Субин прокручивает в голове момент поездки и цепляет фрагмент, когда по радио вещали о прекратившихся убийствах.       — Боже, — устало выдыхает Субин, прижимая ладонь к своему лицу. Оказывается источник всех его проблем он сам. Не то чтобы это не очевидно, но это почему-то вводит в ступор. И что ему делать? Он так и будет бессознательно оставлять самому себе эти записки? — И зачем я это делал?       Вместо ответа чужие ладони скользнули к груди, но Субин находится в такой прострации, что любые прикосновения для него настолько далеки, что ощущаются неким эхом.       — Что мне делать? — озадаченно спрашивает он и кладёт свои ладони поверх чужих, надеясь услышать хоть что-то.       — Не хотел бы ты выбраться из отеля? Очевидно, ты сходишь с ума, — буднично выдаёт Ёнджун.       — Как? Там убийца, ты сам говорил, — Субин хочет обернуться, эти слова всё же вызывают встряску внутри.       — Не беспокойся об этом, — Ёнджун наклоняется ближе, — мне не составит труда защитить тебя от него.       Субин с радостью бы согласился прогуляться вне стен отеля, но, во-первых, ему будет страшно после всех этих новостей и встречи со смертью в парке, во-вторых, нет, только не с Ёнджуном, Субина просто сожрёт неловкость. И почему ему самому не страшно?       — У тебя, — Субин оборачивается чтобы взглянуть на Ёнджуна и это настоящее проклятье, потому что он так близко, что Субин поджимает губы и убирает свои руки, чтобы не испытывать ещё больше неловкости, — есть оружие?       — Можно и так сказать, — он пожимает плечами и отстраняется, так что Субину дышать становится легче, словно всё это время он находился в тисках. — Буду ждать тебя, — Ёнджун обращает внимание на свои наручные часы, — через двадцать минут.       Но Субин ещё ни на что не соглашался. Почему он решил всё за него? Или желание выйти отсюда так явно читалось? Невидимая чаша весов склоняется в пользу предложения Ёнджуна, ну или Субин насильно склонил её. Поэтому Субин поднимается с кресла, выдавливает из себя подобие улыбки, чтобы проявить минимальную вежливость, и устремляется быстрым шагом к выходу, на ходу прижимая тыльную сторону ладони к порозовевшей щеке.