Hotel

«Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию»

Бытие 9:6

Снаружи тюрьма напоминает гигантский промышленный склад, внушает аскетичность и трепетный ужас: «Вот где оказываются такие как он в золотой век гротеска». Минимум архитектурных излишеств, минимум каких-либо цветов, кроме серого, — только отчаяние и ожидание окончания своего срока; нет, не выход на свободу, это тюрьма сверхстрогого режима, — ожидание исполнения приговора. За бетонными стенами с колючей проволокой под электрическим напряжением собралась толпа из около двадцати-двадцати пяти человек, среди них как те, кого трагедия коснулась, так и репортеры и просто неравнодушные борцы за справедливость. Солнце тускнеет, видимо безысходность заразила и его. Облака и тучи заволокли небо, погода не ветренная, только немного душная. Дело происходит за городом. У стен тюрьмы дежурят четверо военных с автоматами, чтобы контролировать толпу, кричавшую неровным хором: — Смерть убийце! Не лицемерие ли? На одного убийцу меньше не станет, если один убьет другого. Даниэль, один из военных, никогда не поддерживал действия этого убийцы, но менее ли кровожадны требования толпы? Люди держат плакаты и таблички, на их одеждах значки в честь такого торжественного события. Люди празднуют смерть обезумевшего садиста. Да, Даниэль считает его безумным. К счастью, ему не приходилось оставаться с эти монстром наедине, он всего лишь тюремный охранник и не принимал участие в расследовании и суде, но не мог с ним не толкнуться хотя бы раз — издержки профессии. Он много раз видел, как уводили разных преступников, от крупных наркоторговцев до убийц, но этот. Все они падаль общества, гады, преступники. Да, слово «преступник» их описывает идеально, но не Енджуна. В чем различие? Первые заключаются в стандартных камерах одиночного режима в четырех стенах из монолитного бетона, за запертой снаружи массивной стальной дверью с сейфовым замком и маленьким оконцем из бронестекла; в таких камерах, как правило, имеется стальная койка, прикрученная к стене, стальные унитаз и столик, раковина. Все прочно закреплено, чтобы нельзя было использовать в качестве оружия. Побег из современных тюрем эпохи гротеска и пика преступности восьмидесятых не кажется возможным. Больше нет. Побег остался в прошлом, в каменных башнях с решетками. Мир адаптировался к монстрам и поэтому теперь держит их в надежных клетках. Таким как Енджун, пребывающим в максимальной изоляции, проводящим в камере смертников двадцати три часа в сутки. Двери его камеры двойные — внутренняя решетчатая и внешняя стальная. В суде кто-то настаивал на том, чтобы его еще и держали связанным постоянно, настолько опасным его считали. И продолжают считать. Новости о его деяниях внушают ужас даже в тех, кто пресытился новостями о маньяках, будут внушать даже после его смерти, его отель останется самым омерзительным достоянием. Неизвестные уже предпринимали попытки сжечь это место, однако пожар удавалось предотвратить, а вот поймать поджигателей — нет. И вот, спустя почти год после объявления решения состоится смертная казнь. Умирают ли монстры? Должны, по крайней мере, в мире нет никого неубиваемого. После отмены моратория на смертную казнь это десятилетие должно запомниться регулярным ее применением в качестве наказания. Енджуну не повезло — совершил бы он свои злодеяния немного раньше, до тысяча девятьсот семьдесят шестого, мог бы избежать казнь и остаться на пожизненном, но тогда ему было всего лишь восемнадцать. И тогда же, если Даниэлю не изменяет память, как он узнал из новостей, он совершил первое жестокое убийство. Массовое, если можно так выразиться. Енджуну было только восемнадцать. В голове не укладывается, словно Енджун из другого мира. Кто-то из толпы отчетливо выкрикивает: — Антихрист! Даниэль не глубоко верующий человек, но мысль о том, что они близки к концу света, раз мир начал рождать и носить таких монстров, пугает его. Ему некомфортно было бы зайти в камеру, даже если Енджун будет в наручниках, даже если он будет прикован к столу или койке, даже если у Даниэля будет автомат, у Енджуна все равно оружие гораздо ужасающее, чем просто огнестрельное, — сознательная способность запросто лишить жизни человека, будь перед ним старик, мужчина, женщина, ребенок или собственные родители. Даниэль никогда никого не убивал, да и не сможет, в особенности он понимает это, глядя на толпу. Сможет максимум припугнуть, может начал бы стрелять в воздух. Но не убить. Никогда. А это легко. Убийства — топливо Енджуна. Ему не было страшно, когда судья объявлял ему приговор. В суде он устроил настоящее шоу: пытался защищать себя сам, оправдывал себя с какой-то безумной медицинской точки зрения, протестовал на ровном месте, пытался заигрывать с адвокатом стороны обвинения. Женщина удивленно хлопала глазами, впервые столкнувшись с таким… прецедентом. Енджун ощущал себя пауком в банке. Он знал, что не избежит наказания, знал, что это будет смертная казнь, знал, что на него польется всемирная ненависть, знал, и все равно устраивал выступления на потехе толпе, пока судебные приставы не приковали его наручниками и даже готовы были заклеить ему рот, когда судья уже был на пределе. Был бардак. Заседание несколько раз переносили по различным причинам. Енджун осознавал, что дни его сочтены, но как мог оттягивал момент. Ожидание казни проходило… спокойно. Дата на заседании не была объявлена. Енджун ждал, а ее могли объявить за год, за месяц, за неделю. Сбежать? Его не покидала эта мысль на протяжении всего года, но строгая изоляция и тотальный контроль. Он даже не предпринял попытки. И вот за две недели ему объявляют. Электрический стул. К середине восьмидесятых этот способ уже считается негуманным, все чаще использовалась смертельная инъекция. Из-за ужесточения законов тюрьмы были переполнены. Одиночные камеры перестали быть одиночными, теперь они рассчитывались на двоих, кровати устанавливались в них двухъярусные. Однако Енджуна содержали одного. Сначала его поместили вместе с другим заключенным, осужденным за убийство своей жены и попытку сокрытия своего деяния. Мужчина этот был неприятным типом, но куда хуже был Енджун. Не контролируя себя, он задушил своего сокамерника ночью. Охранники ворвались в камеру, но спасти мужчину не удалось. Енджуна снова осудили, когда он уже находился в тюрьме, и перевели в одиночную камеру. Тюрьма больше не представляла из себя средневековую башню, к сожалению Енджуна. На смену решеткам пришли пуленепробиваемые стекла, на каждом верхнем углу система видеонаблюдения, а автоматизированные двери управлялись с центрального поста. Енджун чувствовал себя далеким от этих технологий. Один раз за попытку вырваться, пока его переводили из камеры в комнату для встреч, разделенную пуленепробиваемым стеклом, его жестоко избили, а охранников, совершивших это, сверху даже поощрили. — И чем мы отличаемся? — спросил Енджун, когда в очередной раз дверь его камеры открыли и вошли двое мужчин в форме двух охранников, чтобы отвести в комнату встреч. — Тем, что ты тут, а мы нет, — усмехнулся один из них, прижав Енджуна лицом к стене и грубыми движениями надев на него наручники. Если это была моментальная жестокость по отношению конкретно к нему, Енджуну, потому что его ненавидели так же, как боялись, поскольку пункты его обвинений на суде было не счесть; а жестокость Енджуна никогда не была направлена на кого-то одного. Он не знал как, но как-то еще во время расследования стало известно, что он был крещен в католической церкви. Государственный адвокат даже пытался как-то использовать этот факт в качестве защиты. Согласно первой поправки к Конституции, во избежание нарушения религиозных свобод, заключенные не могут быть лишены права встреч со священником. Это, собственно, единственный человек, который, наверное, хотел видеть Енджуна. Капеллан, состоящий в штате, не мог добиться от него искренней исповеди, да что там, даже Енджун от самого себя не мог ее добиться. — Будешь ли ты готов к исповеди? — спросил святой отец. Они сидели друг напротив друга, их разделяло стекло, а единственная связь — телефонная трубка. — Нет, — твердо ответил Енджун. — У тебя есть еще четыре дня на размышления, Енджун. Подумай над этим. — Зачем? И все же отец напрасно ждал от него хоть чего-то, не принимая того факта, что люди могут быть неисправимы. Атмосфера в тюрьме ожидаемо давящая. Скука и постоянное ощущение изоляции стали единственными спутниками Енджуна на протяжении всего времени заключения. Окон в его камере не было. Флуоресцентные лампы горели двадцати четыре часа в сутки, создавая неестественное освещение и нарушая циркадный ритм единственного заключенного. От их постоянного гудения у Енджуна развилась головная боль, на которую он неоднократно жаловался, однако никто не воспринимал его слова. Никто не менял лампы, никто не показывал его врачу. «Так и надо ему. И вообще это не самое худшее, чему надо бы подвергнуть это чудовище». Последний год был ознаменован в жизни Енджуна унылыми индустриальными оттенками, грязно-серым камеры и мутно-оливковым коридоров. Изредка капеллан навещал его в камере, Енджуна в такие дни приковывали наручниками к койке, пока отец не покидал его. — Мы не можем любить каждого в этом мире, но можем быть терпимее, — говорил он. Он приносил бумагу и акварельные краски. Оставаясь прикованным, Енджун пальцами рисовал абстракции, больше в его рисунках было красного, нарочно он даже пачкал свою арестантскую форму в красной краске. Постоянный гул вентиляции действовал Енджуну на нервы. Из коридора лязг стальных дверей, крики охранников и заключенных. Фоновый шум давил на него, пока он лежал на койке, сложив ладони на груди. Пахло хлоркой и различными дезинфицирующими средствами, потом и сыростью, что только провоцировало головную боль. И тогда он внедрил себе привычку, которая помогла бы отвлечься от боли — счет до тридцати трех различнейшими способами, от умножения и сложения до вычитания и деления, главное чтобы в сумме выходило тридцать три. Почему это число? К нему прийти не так легко, поскольку оно нечетное, а еще это возраст Христа. И вот за три дня до казни его перевели в отдельный блок, расположенный не так далеко от казенной камеры, в камеру смертников, заточенную под постоянное наблюдение. Прогулки по внутреннему тюремному двору стали короче; он был не менее унылым, чем сама камера: огороженное бетонное пространство, разделенное на несколько секций для разных групп заключенных. Что раньше, что за считанные дни до казни Енджуна, его выводили одного в сопровождении троих вооруженных охранников, сам он был скован наручниками, на ногах браслеты на цепях. Но не смотря на безнадежность, серость и одинаковость дней, Енджуна не оставляла надежда на то, что за минуту до казни кто-то ворвется в казенную комнату с криками: «Стойте, подождите, он полностью оправдан». В конце концов ему очень много раз удавалось избежать правосудия, так почему бы судьбе не благоволить ему еще разок? Завещание или последняя воля? — Сохраните мой отель таким, какой он есть сейчас. Пусть он будет моим памятником, — сказал Енджун, когда к нему в камеру пришел юрист с блокнотом и ручкой. — Не дайте им разрушить его. — Прошу прощения, — юрист прочищает горло, — но его уже пытались сжечь неизвестные. Ваш отель готовят под снос, вы же понимаете, в нем были убиты люди. Никто этот факт не оставит без внимания. В завещание отель вы тоже не можете включить. — Что будет на его месте? — Не могу знать, — юрист щелкает ручкой. — Может что-нибудь еще? — Да, — Енджун строит страдальческое выражение лица, — есть одно желание, — голос становится тише. Юриста одолевает отчаяние, витающее в камере смертников. — Приведите мне ваших детей, и каждого я собственными руками задушу, выдавлю глаза и изнасилую их свежие трупы. Он продолжал открыто насмехаться над теми, кто пытался быть выше него. Последняя трапеза? — Да, пожалуй, — грустно усмехнулся Енджун на вопрос охранника, отправленного к нему с этим вопросом. — Вскрой себе вены и выпусти всю кровь, чтобы насытить меня. Не нарушая традиций, ему предоставили стандартный ужин накануне дня казни — жареный стейк с картофелем фри, печенье с шоколадной крошкой и холодный черный чай со льдом, однако Енджун ни к чему так и не притронулся. Весь город собирается праздновать день казни этого монстра. И вот наконец его выводят из камеры смертников двое охранников, прикованного наручниками, и ведут по мутно-оливковым коридорам. В казенной камере уже ожидают капеллан, начальник тюрьмы (мужчина лет пятидесяти с проплешиной на голове), фельдшер (молодой мужчина в белом халате), прокурор и представитель СМИ (молодая женщина в черном платье ниже колена). Прямые эфиры с недавних пор запрещены, казнь должна перестать зрелищем для публики. И все же женщина-репортер находится здесь, за пуленепробиваемым стеклом вместе с оператором и фотографом, пока перечисленные присутствующие пребывают непосредственно в казенной камере. Приговоренного Чхве Енджуна привязывают к тяжелому деревянному стулу кожаными ремнями по рукам и ногам. Наручники сняли. Он совсем не сопротивляется, тепля надежду в сердце, что спастись еще можно, уповая на случай. За шею его также привязывают ремнем к спинке стула; на голову кладут губку, пропитанную солевым раствором (чтобы улучшить проводимость и уменьшить возгорание), надевают специальный шлем, на который крепят медные электроды, такие же крепят на ногу. Палач находится в соседней комнате. Это один из охранников тюрьмы, его личность неизвестна всем присутствующим. Потому что так правильно. — Ты все еще можешь исповедоваться, — тихо напоминает капеллан. Енджун упорно молчит. За стеклом остаются двое охранников при оружии. Их лица ничего не выражают и кажутся Енджуну статуями. «Смерть — важная особа, и если она заранее оповещает о своем прибытии, ее следует принимать с официальными изъявлениями почета; это относится и к тем, кто с ней на короткой ноге». Все замолкают. Глаза заключенного таят надежду и выражают что-то теплое, какую-то доброту, что не делает его похожим на заключенного. Никаких признаков страха и тревоги. Современные законы не скупятся на смертные приговоры. — Есть ли вам что сказать? — спрашивает начальник тюрьмы. Енджун отвечает не сразу. Тянет время, сделав вид, что задумался над чем-то. — Если я все-таки умру, похороните меня под бетоном, потому что, увидите, я еще вернусь, — последние слова Енджуна, которые заснял и записал оператор за стеклом. Капеллан возлагает руки в паре сантиметрах над шлемом, молясь: «В руки Твои, Господи, предаю дух мой» и совершая тем самым обряд напутствия умирающего. О чем такой монстр может думать в последние секунды? У него нет тех, кто любил его, а кого любил бы он; но он думает о своей последней жертве, чье имя неоднократно слышал на суде. Субин. Тот, на ком закончилась серия его убийств; Субин, которого он придушил в июле того года; Субин, который стал последней его отрадой в жизни. Субин. Такое идеальное жертвенное имя. Енджун не помнит его лица, но отчетливо помнит как крепко сжимал его шею руками и как преодолевал его сопротивление. В этот момент палач по сигналу включает ток. Мысли о Субине стираются — Енджун слышит отчетливый звук. Его спасение? Звонкость его схожа с одиночными выстрелами из винтовки, оглушительность в нем та же. Он прислушивается, пытаясь определить откуда он исходит. Он одновременно кажется бесконечно далеким и бесконечно близким. Удары-звуки разносятся с равномерными промежутками. Постепенно промежутки замедляются, паузы все длиннее. Чем реже раздаются удары, тем громче, отчетливее и мучительнее они звучат. То, что слышит Енджун, — последние секунды его жизни. Первый разряд по протоколу. Две тысячи вольт в течение двадцати секунд с целью вызвать немедленную потерю сознания и остановку сердца. Мучительные резкие боли вспышкой распространяются по всему телу Енджуна, кажутся огненными потоками, накалявшими его тело до нестерпимого жара. Это длится миллисекунду, но боль эта сравнима с ударом молнии. Мышцы мгновенно и с огромной силой сокращаются, перед глазами яркая вспышка света. Капеллан неустанно молится над ним, а остальные… присутствуют. Они видят, как тело заключенного дергается в сильных судорогах, как его жарят изнутри, кулаки его сильно сжимаются до побелевших костяшек, ногти впиваются во внутреннюю сторону ладони, лицо синеет из-за нарушения кровообращения и удушья, появляется запах гари и подпаленных волос. Сознательная часть его существа уничтожена, в ту секунду он все чувствовал, но чувствовать было пыткой. Енджун не осознавал с какой силой дергалось его тело в мучительных конвульсиях. В его последних словах и при виде казни было что-то жуткое. Обещал вернуться. Забетонировать. По прошествии двадцати секунд, ток был прекращен, в казенной камере повисают мрак и безмолвие. Такие как Енджун редки на памяти начальника тюрьмы. Он видел, как заключенные пытались вырваться, сбежать, умоляли, плакали, но не Енджун. Он улыбался. Отдаленные звуки голосов. Енджун открывает глаза и почему-то видит перед собой… ничего. Но темнота это не ничего, нет, он исправляет себя. Он находит себя в ячейке морга. Паника вгрызается, но Енджун не может ничего с собой поделать, не может даже пошевелиться. Он жив и это главное, но это не его тело, совсем не его, он должен быть старше. Намного. Его тело доставляют на кладбище в гробу, Енджун делает над собой усилия, чтобы пошевелиться, встать и уйти. Мужчина, несший гроб, подозрительно похож на прокурора. Тихий и слабый ветер. Его дуновение, как пение эоловой арфы. Вернуться. Только бы вернуться. Дорога в отель, как линия на перспективном чертеже; женщина за рулем, напоминающая представительницу прессы; племянник, который похож на молодого фельдшера; дедушка, как капеллан; охранник тюрьмы, которого Енджун ударяет углом рамы картины; картины, которые он рисовал для своего отеля — те же, что он рисовал в своей камере на альбомных листах. Субин. Его Субин. Фельдшер стетоскопом слушает сердцебиение заключенного. — Жив, — заключает он. — Живучий сукин сын, — шепотом произносит прокурор, скрестив руки на груди. По второму сигналу палач пускает ток, уже слабее прошлого, чтобы остановить сердцебиение. Двадцать секунд. Тело дергается, но уже не так интенсивно. Голова опущена. Снова замерив пульс, фельдшер констатирует смерть от остановки сердца и повреждения мозга. — Время смерти один час тринадцать минут после полудня. Чхве Енджун был мертв. Его безвольное тело оставляют на электрическом стуле, пока прокурор уведомляет по телефону из кабинета начальника тюрьмы губернатора штата. Его тело должны передать родственникам, вот только никого у него нет. Было принято решение похоронить его, как завещалось, под бетоном под чужим именем. Да только его смерть не вернула к жизни тех, кого он убил. Не избавила от тревог, что может появиться новый монстр-душитель. — Ему бы не помогло никакое лечение, а оставить его в живых — то же самое, что оставить в живых человека, который будет на протяжении оставшейся жизни испытывать мучительную боль. Гуманно было бы избавить его от страданий. Этот человек находился на терминальной стадии нравственного разложения. Может быть когда-то давно в далеком его детстве из него можно было сотворить человека, но мы имели дело с живым трупом. В его взгляде не было ничего живого. Ему не о ком даже было думать в последние свои минуты. И хоть у него имелись некоторые отклонения согласно экспертизе, он был признан вменяемым. Обращаюсь к его защитникам, таковых мало, но с такими мне, к сожалению, пришлось столкнуться: невменяемые люди, совершив убийство, не стали бы прятать тело и всячески пытаться избежать наказания. Такова прерогатива тех, кто осознает последствия своих деяний. Я осуждаю людей, которые купили его рисунки и хранят у себя; те, кто купили его личные вещи и картины и массово сожгли их — была бы у меня шляпа, я бы снял ее перед вами. Мы проделали много работы, чтобы обезопасить этот мир от таких людей, как Чхве Енджун, но, к сожалению, мир еще долго будет помнить его имя. Хочу поблагодарить всех, кто участвовал в поимке убийцы, благодаря моим коллегам и вам сегодня этот мир стал чуточку безопаснее, — по телевидению дал комментарий полицейский по имени Тед, поймавший опасного маньяка, казненного в этот июльский день.