Hotel

      Здесь всё ещё обманчиво спокойно; повествование немного затянулось, надеюсь Вы не видите в этом моей вины. Парад омерзительных преступлений миновал, Вы можете выдохнуть и, если хотите, попытаться это забыть. В понимании этой истории было больше пяти препятствий. И на что это похоже? Вам может казаться, что крадусь к Вам с самых крайних и ненужных вопросов.       Почему-то что-то ещё не складывается? Будто бы обещали рассказать больше. Это и правда был конец, каким-то трагичным и безумным он ни был. Вам жаль кого-то из них? Или, может быть, всех? Или все они заслужили то, что получили?       Как Вы себя чувствуете? Нет, ответьте мне, в Вашей голове сейчас страшный преступник, нарцисс, рецидивист, безумец, но он последователен в своём безумии, склонный к самолюбованию социопат, нечто поломанное и неисправимое. Правда, это нечто сейчас в Вашей голове, — надеюсь, он покинет Вас после судебного процесса. Моё перо перестало противно царапать бумагу, за что Вы мне премного благодарны.       Тогда какой смысл в этом заседании? Вы не можете говорить, в это время в Вашей голове бестолковой очередью толпятся вопросы. Чтобы не заставлять Вас долго ждать, я предоставляю Вам перо с чернилами и несколько белых листов, которые под желтоватым освещением приобретают тёплый бежевый оттенок. Я прекрасно понимаю, Вас терзают сразу несколько десятков вопросов, но прошу, будет правильнее разложить их по порядку. И тот, кому бы Вы хотели задать все эти вопросы, которые едва умещаются на одном листе бумаги и в голове, выбрал самую удобную для себя позицию — сторону обвинения. Специально ли это или часть какого-то замысла?       От Вас не требуют филигранности или профессионализма, пишите те вопросы, которые чувствуете, так сказать. Потратив на раздумья секунду, Вы начинаете наскоро царапать бумагу острым кончиком пера. Заполненный целый лист бумаги я забираю у Вас, немного раздуваю его, чтобы чернила быстрее подсохли, и спускаюсь по двум ступенькам вниз, немного возвышающих Вас над всеми, и не вручаю, а кладу лист бумаги перед ним. Моя работа заключается не в том, чтобы играть в учтивость.       Опираясь обеими руками о края трибуны, Ёнджун про себя с интересом зачитывает все вопросы, на некоторых усмехается, на некоторых бросает взгляд на Вас, после чего с иронией спрашивает:       — Это допрос?       Знает, что ответа не получит, поэтому театрально вздыхает, словно все здесь досаждают ему. Будьте уверены, он волен решать сам на какие вопросы отвечать. Вы можете рассчитывать на честность, но не исключайте фантазии, которые прижились и сроднились с реальными воспоминаниями. Это последний путь. Ложь выдавится из этой раны вместе с ядом.       — «Что не так с вашим детством?» — нахмурив брови, он зачитывает первый вопрос, который, к несчастью, становится для него ударом. У него есть возможность вообще ничего не говорить, такими темпами высок риск, что он откажется сотрудничать. — Да всё. Я имею в виду, что мне нечего оттуда вспомнить, я был изолирован от мира, хотя на тот момент не совершил ничего такого. И я думаю, что Вы начали свой… допрос… не слишком тактично. Предпочитаете прямую конфронтацию? — немного склонив голову на бок, он ритмично стучит пальцами по столу, вглядываясь в Вас, пытаясь определить ход Ваших мыслей, когда это должны делать Вы с ним. — «Что вы помните из вашего детства? Меня интересует момент с потерей памяти в раннем возрасте», — снова вопрос по детству, снова этот удар, который Ёнджун стойко выдерживает. Видно, что он мало с кем говорил об этом, несмотря на долгие прошедшие годы. Не исключено, что такой серьёзный разговор предстаёт перед ним впервые, но он превосходно избегает неловкости, хотя сам наверняка не прочь Вас загнать в угол. — С того времени столько воды утекло. Мои ответы могут быть неточными, Вы готовы к этому? Я, правда, мало что помню, именно это я не решился упомянуть, потому что сомневаюсь в правдивости моих воспоминаний. Вроде бы в раннем возрасте я пережил какую-то операцию, не знаю удачную или нет, это всего лишь мои догадки. У меня есть здесь шрамы, — в доказательство своих слов он проводит пальцами над своим виском, — как будто кто-то сверлил мне голову. Я родился больным. Неудивительно, что мои безграмотные родители решили, что трепанация будет единственным решением избавить меня и себя от бед. От этого я терял сознание, а они начинали так громко ругаться, что у меня болела голова.       Он выдерживает паузу, несколько раз зачитывая про себя следующий вопрос, колеблется, сомневается, хочет ли давать ответ.       — «Какие у вас сохранились воспоминания о матери? Она пугала вас или, наоборот, вы любили её?». Всё идёт от матерей, не так ли? В детстве я не то что бы боготворил её, но я находил в ней защиту. Знаете, как это бывает, мы мысленно объединялись против общего врага, моего отца. Он никогда не бил ни её, ни меня, но это было другим насилием, я не знаю, как правильно выразиться, чтобы донести до Вас. Когда она плакала и была в упадке, я делал всё, чтобы привести её в боевое расположение духа, чтобы мы могли продолжить нести с ней этот крест её неудачного замужества. Чаще всего меня раздражали её страдания: она то много пила, то обращалась к Богу, то начинала бредить прямо при мне. Все три привычки меня выводили из себя, но не подумайте, я не применял к ней насилия, более того я был не в том возрасте, но мы с мамой были командой в борьбе с отцом, если бы я её бросил, каждый был бы сам за себя, возникла бы конфронтация, я был не в том возрасте, чтобы выдерживать атаки с двух сторон. Когда она говорила, что хочет повеситься, я раздражался и говорил ей «давай». Меня раздражала её слабость, я чувствовал, словно вынужденно подписал пакт о ненападении. Может быть, мои слова оказали на неё какое-то влияние. Моя мать была слабоумной, как я сейчас считаю, возможно страдала много чем ещё, я совсем ничего не знаю о её детстве. Но ведь это она взяла верёвку в гараже. Она сделала это по своей воле, и Вы не вправе обвинять меня в её смерти. Я почему-то не чувствовал от неё такого же воинственного настроя, как у меня. Она могла нормально беседовать с отцом, тогда меня разбивали приступы ревности, я чувствовал себя преданным. Её жуткие истории с самого начала не пугали меня. Я толком не видел, как выглядят нормальные семьи, поэтому считал всё это нормальным. Думал ли я о том, чтобы сбежать или узнать каково это, жить по-другому? Меня это волновало, но не настолько. Я просто приспособился к тому месту, где родился и вырос. Но, признаюсь, иногда я сбегал, но не очень далеко, я всё-таки был привязан к дому. Мама оставила смешанные впечатления. Одна её сторона хотела быть хорошей матерью, вторая как будто хотела меня угробить. Если бы она послушала меня, если бы мы с ней сбежали от отца, всё могло быть по-другому. Эти её религиозные убеждения, что развод для неё грех, что верховенство должно быть за мужем, и мы с ней просто не выживем в этом мире, это меня одновременно злило и заставляло опустить руки. Она давила на меня своими рассказами и раздражающим, но красивым пением, я тоже на неё давил. В конце концов, мы раздавили друг друга. Она то чрезмерно опекала меня, боялась иногда отпустить меня на улицу, то забывала про меня и пыталась спиться. Наверное, она одна из самых противоречивых фигур в моей биографии.       Изоляция в конечном счёте свела их всех с ума.       — «Что, по-вашему, могло так изменить вашего отца?». Этот молчаливый придурок… В том возрасте я не мог прийти к этому выводу, но сейчас я могу уверенно сказать, что причиной было внезапное исчезновение его отца, моего дедушки. Это же он построил этот отель. Отец переживал его исчезновение болезненно. Может быть, они были близки, не могу утверждать, я не находил их совместных фотографий. Всё, что у меня есть, — это то, что мне рассказывали другие. Что, например, накануне перед исчезновением дедушки, когда я ещё не достиг сознательного возраста, он ходил по территории отеля в саду ночью с зонтиком и прикрывался им от лунного света. Он вёл себя немного странно, кто-то советовал ему посетить лечебницу, но он впадал в буйство, когда кто-то упоминал его психическое здоровье. Вы же понимаете, что отец бы мне ничего не рассказал? Но я думаю, что они о чём-то поругались перед его исчезновением. Я добавлю, что мой дедушка был грамотным и воспитанным, он отличался высоким интеллектом и манерами, он даже со своей женой оставался вежливым и не считал своей вещью, даже считался с ней. Думаю, в этом он опередил своё время. И его внезапное сумасшествие поразило всех его родственников и знакомых. Отца, скорее всего, тоже. Я не помню дедушку. Я собрал его образ по фотографиям, его записям в дневнике, разговорам с родственниками и слухам. Хотите знать моё отношение к отцу? Он бесчувственный мудак и если бы не я, он сошёл бы с ума в этом отеле, как дедушка. Можно сказать, я спас его от этой участи. Он был обречён, Вы сами всё понимаете.       Следующий вопрос вызывает у него ухмылку, когда он зачитывает вслух:       — «Вы были совершенно одни? А как же ваши кузены? Они вас не навещали?». До девяти лет я практически не общался со сверстниками. Всё время из новых лиц я видел только демонов в белых халатах. Вы знаете, именно врачи запретили родителям, чтобы я общался с другими детьми, что я для них угроза. И хоть меня не брали в город, когда мне было девять, к нам в дом стали иногда приезжать мои кузены, которые были немного младше меня. Я был самым старшим, мои родители и родители кузенов говорили, что я несу ответственность за этих детей. Но я же тоже был маленьким, кто понёс бы ответственность за меня? Я был в наиболее уязвимой категории. Я, конечно, на все их слова кивал, на самом деле чувствовал обиду. И на братьев и сестёр тоже. Я только немного задирал их, но не бил. Может быть, я просто не знал, что в мире есть другие дети, кроме меня. Я, наверное, нравился этим детям, я был хорошим слушателем. Они говорили о школе, в которую ходили, и я думал: «Вы настолько глупые, что вам приходится куда-то ходить?». Я считал себя выше них не только по росту, но и по уму, и по внутреннему росту. Но я ведь правда был лучше, они не должны были этого отрицать. Тем не менее я тогда мог только обижаться, ябедничать на незначительные вещи и продолжать их задирать. Тогда у Субина почему-то сложилось обо мне неприятное впечатление, мы виделись всего несколько раз в то время, с тех пор я слышал от мамы, что он не хотел больше ко мне приезжать. Это тоже задевало меня. Меня вообще могло обидеть что угодно. И я был очень жадным, да, как я мог это упустить? Я не отбирал у них игрушки, потому что они могли нажаловаться, и мне пришлось бы вернуть. Мне не на кого было скинуть вину, поэтому я защищал свои игрушки настолько, знаете, я прямо вставал перед своим братом спиной к игрушкам и говорил, что он не посмеет подойти к ним ближе, чем на пару метров. Ну ладно, кто-то бы посчитал, что я был невыносимым мальчиком, но сейчас я думаю, что я просто был ребёнком и вёл себя забавно.       Он рассказывает, как всё это им воспринималось, всё только с его точки зрения, а значит, что всё, по его мнению, вертится вокруг него. Не дайте себя обмануть, это самое важное для принятия решения. И ещё один важный момент — нет и не осталось никаких свидетелей с того времени, с его детства, а значит, он может наплести Вам всё, что взбредёт в его голову. Он без всяких сомнений воспользуется своим преимуществом, Вам придётся ему поверить, потому что других источников у Вас нет. Даже если он будет думать, что говорит правду, это и будет проблемой и преградой к правосудию.       Ёнджун пару раз зачитывает про себя ещё один вопрос, снова сомневается и обращает на Вас внимание. Он смотрит так, словно прочитывает каждую Вашу мысль, в этот момент они спутываются у Вас в голове, всё от тревоги и от этого взгляда, который быстро смягчается. Нельзя этого допустить.       — Как Вам нравится мять своими красивыми пальчиками моё прошлое, — он опирается одной рукой о край трибуны, второй неожиданно переворачивает лист бумаги. — Может, — он медленно подаётся вперёд, смотрит прямо, словно ждёт от Вас признания, — неважно, — он выдыхает и улыбается. — Вы думаете, что я пытаюсь ввести Вас в заблуждение, — он произносит это точно, словно сам слышал Ваши мысли. Не удивляйтесь, это не фокус с проникновением в сознание, тем более он не маг или кем он там может себя воображать. Помните, что он не был способен на нормальные эмоции, он всё копировал у тех, кто его окружал, он их изучал, для него не было людей, были объекты исследования. Вы для него ровно тоже самое, он далеко не эмпат, он всего лишь спрогнозировал вашу мысль. — «Как вам жилось с родителями до смерти матери? Были ли вы жертвой насилия?» — он произносит вслух вопрос по памяти. — Насилие… да нет, не было такого. Я про физическое. И сексуального насилия тоже не было. Был негатив. Мы все ненавидели друг друга, вот и всё.       Наверняка ему кажется, что эти вопросы оскорбляют его, но он продолжает отвечать, хоть и с нежеланием. Может хочет пройтись по этой цепочке следствий, чтобы добраться до того, что так любит?       — «Как сами думаете, эта жестокость у вас с рождения? Или она приобретённая?». О какой жестокости речь? В детстве я был особенным, но не жестоким. Это ко мне не относилось. И об убийствах я не думал. Не пытайтесь мне навязать это. Я оглядываюсь назад и вижу обычное детство. Я не был рождён плохим или каким-то не таким. Вы думаете, почему нет новорождённых преступников? Что, не можете ответить? У Вас нет слов? Вы слишком много хотите на меня повесить. Может, Вы о том, что я делал, когда мне было четырнадцать? Я помог тётушке избавиться от противного животного, я сделал доброе дело. Лягушки? Они заполонили всё болото, я просто сделал… как бы сказать… естественный отбор. Да, я завёл нужные механизмы и он, наконец, заработал.       Я могу Вас понять, если вам тяжело слушать его откровения. Было бы проще поймать преступника и молча посадить его, чем выслушивать его больные истории.       — «Как вы восприняли смерть матери? Расскажите подробнее о сложностях социализации в школе. Над вами издевались? Как к вам относились учителя?». Я был удивлён, напуган и зол. Она бросила меня, представляете? Знала, как я ненавидел отца и всё равно оставила меня с ним. Она настоящее чудовище. Школа… я был бы рад забыть это время. Всё было как в тумане, я тыкался из одного угла в другой. Никто не признавал моего превосходство, но когда я попытался им доказать и был немного агрессивным, они действовали радикально. Я стал считать их дикарями. Мой словарный запас был беден, я не мог вести интересные беседы и завлекать одноклассников, я чувствовал, что многое упускаю. Сначала я подумал, что если буду хорошо учиться, то заполучу признание, но… я оказался таким тупым, даже меня это удивило. Обучение на дому было бесполезной тратой времени, я не сосредотачивался и отлынивал. А здесь меня поставили перед фактом — учись. Я был удивлён, правда. Заполучить внимание и всеобщее признание я так и не смог, я избегал каждого, каждый избегал меня, кроме того приятеля. Только в его глазах я был интересной личностью. Мне это нравилось. Мы стали отшельниками с грандиозными идеями, в основном это были мои идеи, я этим тоже гордился. Учителя относились ко мне как к остальным. Для них я был просто отстающим звеном в классе. Все были разными, кто-то много кричал, не только на меня, кто-то был терпеливым, кто-то незаинтересованным. Нет, все они были незаинтересованными. Им важно было закончить сегодняшний рабочий день и пойти домой. Когда один ученик бил другого, они могли безучастно пригрозить пальцем, но, когда кто-то приносил оружие… они сразу разворошили осиное гнездо, и это была моя новая семья. Я не понимал, что с этой школой и что с этим миром не так. Мне хотелось домой, к себе домой, спрятаться и никогда никуда не выходить, тем более в город и тем более к другим детям моего возраста. Они мне казались пришельцами. Пришельцем, по всей видимости и по вашему мнению, был я. Я так не считал. Я понимал, что больше не будет никакого дома, никакого убежища от мира, когда узнал, что отец продал тот дом. Я был страшно зол. Я испортил мебель в своей комнате в доме тётушки и расчеркал мелками стены.       Не зря говорят, что чудовищ рождают другие чудовища. Это воспоминание как будто даже не оскорбляет, а обижает Ёнджуна. Не он был чужой миру, а мир был чуждым ему, как он высказывается.       — «Вы не поддерживали связь с вашим приятелем после школы?». Для меня он был способом продуктивно потратить время. Ни я, ни он не пытались связаться друг с другом после школы. Наше прощание было коротким. Я сказал: «Я уезжаю и буду учиться дома», он ответил: «Понятно». Может, он был обижен, наверняка был, но я не вижу в этом своей вины. Я не говорил, что претендую на его внимание. Я не знал о его дальнейшей судьбе. Я не желал ему ни хорошего, ни плохого. При этом я не хотел с ним видеться снова. Он бы напомнил мне своим видом о школе, которую я в то время на дух не переносил. Вы не понимаете меня. Когда я покидал стены школы, я помахал им рукой, те девочки со второй парты так переглянулись и посмотрели на меня, как будто я махал им чьей-то отрубленной рукой. Я не понимал, что со мной было не так. Или с ними. Наверное, всё-таки с ними.       Ёнджун переворачивает лист бумаги с вопросами, словно забыл заученное и использует шпаргалку.       — Вы ногой эти вопросы писали? Что с Вашим подчерком? — он наклоняется и наигранно зачитывает следующий вопрос по слогам. — «Почему вы не назвали имена всех, кто принимал участие в вашей жизни? Все остались неизвестными по вашей воле, мы не знаем даже имена ваших родителей, но очень часто вы упоминали Паулину. Она была для вас особенной жертвой?». По-моему, они не заслуживают внимания. Но так же я назвал имена тех детей, моих сводных брата и сестры. Не знаю зачем, наверное, потому что они были у меня первыми? Я нарочно упускал некоторые детали, потому что Вы могли бы получить их в процессе допроса, как сейчас. Я не считаю это беседой, это настоящий допрос, Вы совсем не располагаете к себе. Если бы Вы не задали эти вопросы, Вы бы ничего не упустили, у Вас уже была полная картина, Вам оставалось только напрячь мозг и прийти к правильным выводам, но вместо этого, вместо того, чтобы думать, Вы выбрали метод допроса. Скучный способ извлечения правды. Насчёт Паулины Вы, однако, правы. Вы гениальный детектив. Вам нужен развёрнутый ответ? Сначала я не понял, что чувствую к ней. Я испытывал к ней всё: интерес, желание, — желание это было разным. То я хотел её убить, то просто хотел. Она такая страшная и противная, я не понимал, что меня влечёт к ней. Думаю, что это потому что она первая сделала вывод о моей природе. Все считали меня обычным, кроме неё, но это было не в хорошем для меня смысле. Не знаю, честно.       Вы должны встать на место жертвы — та женщина, Паулина, не была идеальной, судя по его словам (если, конечно, он не соврал), это мы итак поняли, но она стала главной жертвой, она была жестоко убита вместе со своими детьми, со своей семьёй и прислугой. Вспомните ту ярость, с какой он наносил ей удары ножом. А теперь встаньте на место Ёнджуна и столкнитесь с этой дилеммой, с этой изоляцией, невозможностью быть собой, быть принятым обществом, вдобавок ко всему внезапная утрата, холодность отца, и вот итог. Кажется, я опять пытаюсь усложнить и без того сложный процесс. Но давайте определим, не Вам и не мне решать кто должен умереть. Вот к чему может привести дефицит здравого смысла.       — «Как вы считаете, вы доставляли проблемы своей семье?». Отчасти. Зато со мной не жилось скучно. В моей голове был заложен генератор идей. Та кошка, лягушки — это было делом времени… Это, кстати, тоже часть моего замысла, естественный отбор. И я же здесь в основном ради этого — рассказывать об убийствах. Честно говоря, я хочу рассказать много чего, я даже рад, что Вы можете слушать, но не можете говорить. «Насколько тщательно вы планировали своё первое убийство? Расскажите о нём подробнее». Это моё любимое воспоминание. Я собирался сделать всё идеально, я продумал каждую деталь, вплоть до уровня их криков. И я знал, что отец не скажет мне ни слова. Мне нравилось, что я много чего предугадал. Он выглядел так, будто заслужил это. Так и было в общем-то. Сначала я думал, что это он повесил маму, но нет, он жалок и не способен пересечь черту. Зато я смог себе доказать, что я могу всё. Планировать убийство и воображать его, это так же приятно, как убивать. Когда я не мог заснуть, я думал о том, как всех убиваю, и только тогда я засыпал. Мне хотелось, чтобы это стало массовым событием. Финалом моих фантазий было, как меня уводят полицейские, но как красиво я всем улыбаюсь и горжусь собой, как пытаюсь позировать для фотографий в газетах. Когда я проснулся непойманным, я понял, что это тоже неплохой исход событий. Просто с одной стороны мне было уготовлено внимание общественности, но вместе с этим ещё смертная казнь, а с другой — внимание к событию, которое я воспринимал как полотно с произведением искусства, и то, что я имею шансы избежать линчевания. Да, я застрял тогда в неопределённости и не понимал чего хочу. Вроде хотел, чтобы меня повесили, было интересно каково это. Я же жаждал внимания. Но эти люди такие непостоянные, я не знал чего от них ждать, поэтому всё-таки был больше рад, что смог сбежать. Во мне видели жертву, меня жалели и сыпали соболезнованиями. Сначала мне нравилось, но потом я понял, что они как жужжащие мухи, я очень скоро устал от бесконечных «как жаль, бедный мальчик». Меня не видели великим, меня видели только жертвой. Я ею всегда был, всю жизнь, но такое внимание меня раздражало, во мне не видели авторитета.       Но зачем было это делать? Нет, можно объяснить по его логике, это копилось, весь этот негатив, и он нашёл выход в убийствах. Зачем это было делать тогда? Давайте будем честны, он собирался уехать на учёбу, для него всё это могло прекратиться, он мог больше не видеть свою ненавистную семью, но вместо этого пошёл на преступление.       Ёнджун ставит локти на трибуну, подперев ладонями щёки. Он выглядит задумчивым и отстранённым, когда всматривается в Ваше лицо. Несколько секунд, и он снова выпрямляется и продолжает:       — Я думаю, что зло проникло в меня раньше, чем я переступил порог отеля. В конце концов, я просто сделал то, на что у Вас не хватило бы смелости. Но оставить их в живых? Призраков моего прошлого? Мне не нравилась эта мысль. Если заканчивать старое и начинать новое, то делать это основательно. Я заранее считал их своим незаконченным делом, — он считывает очередной вопрос с бумаги. — «Как вы чувствовали себя на суде? Вы точно так же выступали на стороне обвинения». Я не знаю как у меня получилось настолько вжиться в роль. Вы же помните, я ни черта не смыслил в правильных эмоциях, но, думаю, это был страх быть раскрытым и желание жить, чтобы сделать ещё много чего. Мне же было двадцать два. Было глупо вот так умереть, я ведь ещё хотел стать врачом. По моему мнению было глупо умереть и не стать тем, кем я хотел. Я вдруг понял — зачем мне это величие, если оно кратковременное? Я должен был стремиться к большему. Если бы были видеозаписи того заседания, Вы бы сами поверили мне. Я был на редкость убедительным. Я с лёгкостью подставил того мужчину и потом с облегчением наблюдал за его казнью. Да, я ревновал, что он присвоил мои заслуги себе. Когда кто-то присваивает себе чужие убийства, это как плагиат. Всю эту работу ведь проделал я.       Какие мысли Вас навещают после такого откровения? Чтобы думать как он, нужно достигнуть критической точки нарциссизма.       — «Тот парень. Вы с самого начала знали, что не будете ему помогать и никакой благодетели в вашей помощи не прослеживалось. Однако вы избавились от него довольно странным для вас способом. Рискованно и непродуманно. Почему?». Я с самого начала знал, что если выживу, то доберусь до него. Сначала я думал, что смогу украсть у него свои документы, но потом подумал, что он устроит мне истерику и напомнит о моём щедром предложении. Он мог сообщить всем об этом, это дошло бы до моего города, а там полиция и разборки, а мне это не нужно было. Я специально подгонял себя, не хотел тратить время, мне там ещё нужно было получать наследство, отель, а без документов никак. В суде сказал, что документы в университете, они вроде как мне спустили всё с рук, там все знали кто я такой. Но я не мог быть долго без них. Я должен был это сделать быстро и методично, но что-то пошло не так. Я был напряжён. Кто-то мог войти пока я убивал того парня, я подгонял себя вдвойне. Я нервничал, поэтому сделал то, что сделал. Судя по сводкам из газет, они ликвидировали пожар, тело уже было обезображено, всё как я хотел, но его всё равно опознали, правда это не придали огласки, уж не знаю по каким соображениям. Все поняли, что пропали документы, в газете даже написали какие. Когда эта информация дошла до полиции, один из них сам обратился ко мне и спросил, всё ли у меня в порядке. Я снова наплёл им что-то, сам не помню, что именно, и вроде на этом всё закончилось. Никто не думал копаться в моих делах, Вы же помните, я в их глазах жертва, и вот опять, опять я жертва. Я перестал обижаться, подумал, что сыграю на этом.       И опять он делает паузу. Думает, что, если даёт ответы на вопросы, значит, может манипулировать процессом. Знаете, как мне кажется? Если бы его допрашивала полиция, было по-настоящему, он бы ни в чём, ни за что, никогда не признался и никакие обстоятельства не побудили бы его сделать это. Он бы увиливал, нашёл жертву и скинул вину на неё. Он просто так не дастся в руки правосудию, сейчас он говорит на добровольных началах, а значит, не боится Вашего приговора. К тому же это же не электрический стул и не инъекция — чего ему бояться? Вот он и издевается, потому что может.       — «Вы были не рады наследству. Почему? Вас пугал отель? Поделитесь вашим впечатлением о нём. Почему вы так отвергали наследство?». Меня пугала бюрократия, с которой я никогда не имел опыта. И об ужасах я ничего не знал. По моему мнению, бюрократия была для взрослых, все эти бумажки, а я был недостаточно взрослым. У меня даже своей росписи не было. Я мог читать, но не вникал в суть этих слов, всё было сложно для меня. Тогда меня как будто снова бросили. Ну да, я сам лишил их жизни, я это понимаю, но рядом со мной не было никого, кто мог бы мне помочь. Отель меня не пугал, все эти истории я не воспринимал всерьёз. Я только боялся, что встряну в какую-нибудь ситуацию с бумажками, подпишу что-то не то. Любое наследство подразумевает бюрократию. Я ненавидел это. Обязательно должен присутствовать именно я, не на кого было скинуть ответственность, — Ёнджун сразу же зачитывает следующий вопрос, не оставляя времени, чтобы обдумать его ответ. — «Ваше студенческое время было похоже на школьное? Были какие-то особенности? Что было не так в университете?». Студенчество, студенчество. Оно отличалось от школьного времени, правда в оба эти периода окружение меня не признавало. Не в той степени, как мне хотелось. Я считал, что живу не своей жизнью, что всё это неправильно и я заслуживаю большего. За годы обучения я никого не убивал, хоть и был не удовлетворён своим существованием. У меня не было девушек, я не знал как к ним подходить и как начать разговор. У меня была парочка приятелей, которые видели во мне лидера, я был этому рад, но мне было мало. Я учился обычно, может хуже среднего. Я не говорил никому об убийствах, первое время в университете меня трясло от этих мыслей, что кто-то мог узнать и выйти на меня. Потом прошло время, я чувствовал, что мне становится легче. Я просто мог заткнуть свои желания, когда это требовалось. Я не дрался ни с кем, не убивал, только словесно некоторых поддевал, а когда чувствовал, что разгорается конфликт, я давал заднюю. Я боялся, что сорвусь и убью их там на месте. Эти годы помогли мне приспособиться к новому миру. Было тяжело. Каждый мой знакомый был для меня подопытным, я учился у них эмоциям и чувствам, их интонациям в голосе и признаниям. Я как будто наблюдал в зоопарке за животными. Никто ни в чём меня не подозревал. Я был в их глазах странным, но не опасным. «Хотели ли вы вернуться в отель после учебы? Вы всё ещё хотели быть врачом? Вы мечтали вообще о чём-то, кроме насилия?». Вы знаете, пора бы таким как Вы научиться пользоваться наиболее располагающими способами… допроса. И желательно, чтобы это был не допрос, а приятная беседа. Вы либо совсем этому не научены, либо нагло используете своё положение. Впрочем, ладно, Вы знаете, что вытянете из меня всё. Я не хотел возвращаться в отель, после учёбы я хотел продать его и стать врачом. Я не знаю что заставило меня передумать. У меня всё-таки были мечты и я был адекватным, как Вы могли понять. Мысли о насилии посещают всех, не делайте из меня монстра. В каком-то смысле я хотел начать заново, начать новую жизнь. Я понимал, что, если продолжу убивать, меня найдут и повесят. Я подумывал стать взрослым, заняться взрослыми делами и перебрать бумажки в отеле, научиться чему-то у сестры, но, как Вы сами помните, мне было не суждено. «Расскажите подробнее о том дне, когда вы вернулись в отель. Меня удивляет, что вы решили скрыть тело сестры, которую вы не убивали. Что чувствовали во время разговора с полицией и в момент задержания? Как вы их убедили выпустить вас?». Тот день был сумасшедшим. Как Вы знаете, когда я приехал, у меня не было цели, что «вот, сейчас я зайду в отель и убью кого-нибудь». Новая жизнь, помните? Я предупредил сестру за неделю, что я приеду именно в этот день. Я ждал почестей, чтобы меня все встретили и радовались за меня. А эта дура, представляете, умерла перед днём, когда я приехал. Ну я же предупреждал её. Я был очень зол на неё. Да, за то, что он умерла. Ещё мне было страшно, что её убийство могли повесить на меня. Мне скажут: «Ваш отель?», я бы ответил: «Мой» — и всё, виселица. Когда я убедился, что она мертва, я оттащил её в ванную, думал просто расчленить и вывезти останки к реке, она, правда, далеко от отеля, но тем меньше подозрений. Потом зашла та женщина, вот она меня и напугала. Я ведь говорил ей, чтобы она не заходила и стояла там где стояла. Она была напугана полицейскими, побежала, кажется, сначала к сестре, не нашла её, побежала ко мне. Она точно знала кто я такой, что сестра по должности ниже меня. Когда она всё увидела, я затащил её в ванную и стал душить, но понял, что не могу это сделать. Её шея была слишком толстой, а душить нужно до того момента, пока не послышится звук ломающейся подъязычной кости. Я ещё сильнее запаниковал, подумал, что зря трачу время, и стал бить её головой об пол. Думал, что она уже умерла, но замерил пульс, понял, что еще жива, закинул её тело в ванную поверх тела сестры и думал, что от двух тел избавиться будет затруднительно. А внизу у меня полиция, хоть женщина мне этого не сказала, я знал это наверняка. Я быстро привёл себя в порядок, попытался выглядеть так, словно никого не убивал пару минут назад. Я был уверен в себе, думал, что обведу этих дурачков вокруг пальца, тем более к исчезновению девушки я был не причастен. Я же говорил, это как искусство, когда чужое хотят присвоить тебе, а это не в твоём стиле, это не очень приятно и здесь нет повода гордиться. Я не волновался, у меня не было причин для волнения, я же не чудовище. Я спокойно отвечал на все их вопросы, а потом появилась она, пропавшая девушка, и тогда я понял, что сейчас мне влетит. Когда меня схватил тот парень, я больше всего хотел ударить его. Это же не я, я не виновен, почему они меня тогда взяли? Они схватили меня не за то преступление, меня это даже как-то огорчило. Я много чего им там наболтал, и про учёбу, и про смерть моей семьи напомнил, всё намешал. Они там сделали какие-то выводы и сказали, что возможно у меня в отеле убийца. Я так удивился ещё: «Да что вы говорите?». Они хотели сначала оцепить его, я сказал, чтобы они этого не делали, не пугали людей, но я разрешил им допросить всех, кто там был. А живых там было мало. Вы же помните про добивание? Когда я вернулся из участка, я проломил ей голову каким-то железным инструментом, пока она была без сознания. Я не мог её отпустить, Вы же понимаете? Я спустился в подвал за пилой, у меня было не так много времени, чтобы избавиться от тел. Никакой кислоты у меня под рукой не было, уехать далеко я не мог, полиция могла зайти в любой момент. Поэтому я просто закопал их в саду. Никто опять ничего не заподозрил. Я соврал полиции, что из-за пережитой травмы от смерти родителей я стал заниматься садом и меня это успокаивало. Наверное, я изобразил такую разбитость, что они снова мне посочувствовали. Тогда я понял, что есть немало плюсов в том, чтобы создавать видимость беззащитного.       Манипуляция. Он не стыдится использовать грязные приёмы, чтобы остаться в выигрыше. Доминирование. Его высокомерие читается в каждом его движении. Контроль. Он бросает взгляд на дверь позади Вас, следит за каждым Вашим движением, делает мысленные пометки. Это не Вы его поймали, это он Вас поймал. К слову, врач — это третья по популярности профессия среди убийц.       — «Расскажите о ваших взаимоотношениях с Субином на тот момент, когда вы нуждались в его помощи в ведении дел в отеле. Почему вместо того, чтобы научиться чему-то, вы сидели в номере и придумывали тесты?». Я чувствовал себя сорвавшимся алкоголиком, когда убил ту женщину и закопал их с сестрой в саду. Я ещё тогда подумал — а вдруг на них набредут собаки? Я хотел сбросить тела в воду, меня тянуло к водоёмам, но я заставлял себя не откапывать тела. Я не хотел к этому возвращаться. Я и так чуть не оказался у полиции на контроле, хоть в тот день я испытал такой адреналин, я считал это своим призванием, считал, что у меня хорошо получается убивать. Но нет, надо уметь говорить себе нет, поэтому я подумал покопаться в психологии. Оказалось, что я ни на что не годился и я опять разочаровался в себе. Субина я считал излишне умным, у меня ещё хранилось в памяти то, как он перестал меня навещать. Ни он, ни мама не сказали почему. Из-за этого я чувствовал, что дело во мне. Да, поэтому он мне не нравился, но когда сестры не стало, я уже не знал к кому обратиться за помощью. Я заставил себя ему позвонить. Я помню, что взяла трубку его невеста, я растерялся и сбросил, но потом позвонил опять и представился. Сначала мы общались только по делу, он был немногословным и выглядел деловым. Потом понемногу между нами сложились не только деловые отношения, но и приблизительно родственные. Мы никогда не были близки. «Что вами двигало, когда вы убили вашу попутчицу, когда ехали за наследством?». Не знаю, я опять сорвался. Тот период охарактеризован чередой срывов. Да, это были не убийства, а срывы. И правда, когда она села ко мне в машину и улыбалась, рассказывая о себе; всё, о чём я мог думать, — это то, как я душу её. Заодно тогда я определился со способом своих убийств. Но знаете, если бы я тогда не остановился возле неё, если бы её там не было, в тот день я бы подобрал кого-нибудь другого, может даже придушил бездомного. Это было неизбежно.       Он говорит об этом слишком легко, но конкретно этому убийству он не придаёт особого значения. И всё же, он был организован с самого начала. В самом первом убийстве он опробовал все возможные способы: удушение, огнестрельное оружие и холодное оружие. Пришёл к выводу, что именно ему больше понравилось, и решил не отступать от намеченного. И убийство того парня в общежитии, это могло показаться неорганизованным делом, но опять, он продумал элементы, не смотря на импровизацию. Возможно он даже предполагал, что убьёт его именно так. Вспомните его пренебрежение к горничной. Он и до неё бы добрался.       — «Вас заставило пойти в бордель отсутствие сексуального опыта. Вы чувствовали, что отстаёте от окружающих?». Вы правы, у меня никого не было, а мне тогда было уже за двадцать. Я думал, что опять всё упускаю. Меня там не поняли, но это же не освобождает их от ответственности? Они не должны были так со мной поступать. Я не знал, возможно, не так выразился, они всё не поняли, но я же сопротивлялся. Он должен был остановиться, а он просто считал меня извращенцем, которому это нравится. Тогда я просто сбежал, но будьте уверены, если бы я захотел его убить, я бы это сделал. «Что вы помните о том дне, когда вы убили того мужчину? Он почти поймал вас, вы должны были ответить перед законом, если бы не случайность». Я не помню, что меня привело в тот номер. Был как будто белый туман, а потом вдруг вижу, как лечу на того мужчину с желанием придушить. Возможно, я просто долго сдерживался, чтобы не убивать, но природа взяла своё. Я хотел сделать это осознанно и организованно, просто хотел показать ему, что через пару минут он будет мёртв, а я нет. Потом он меня схватил. Он был гораздо крупнее и сильнее меня, я не знаю на что рассчитывал. Даже подумал, что было бы смешно, если не я его прибью, а он меня. Я снова попытался отговориться, но знал, что мне нельзя допустить первое, — чтобы он вызвал полицию; второе, — чтобы он остался в живых. У меня снова сработали эти инстинкты. И это… я не придавал этому значения. Не смейте обвинять меня в некрофилии, я просто трогал его, я не делал… Я не столько хотел его сексуально, сколько хотел показать, что у меня вся власть над его телом. Любого, кого я убью, я с любым могу сделать всё что захочу, и что я не потеряю контроль. В тот момент я просто сорвался. Неважно кто оказался бы в том номере, тот здоровый мужчина или какая-нибудь девушка, я всё равно бы это сделал. Меня не покидали те воспоминания из борделя.       Мне нравится, как Вы ставите вопросы. Конкретно в утвердительной форме, а не в сослагательной, Вы как бы не оставляете ему возможности соскочить. И он ревнив к своим преступлениям, если Вы решитесь упомянуть любое другое убийство или выдумаете, он впадёт в ярость.       — «Когда вы убили старика и женщину, это было под впечатлением после произошедшего?». Это было под впечатлением после всего. Я подумал, что могу это сделать, не обязательно руками и не обязательно удушение. Для меня жизнь не имела значения — только акт убийства, чтобы это было сделано мной и чтобы была кровь. Я бы не сказал, что это было необдуманно. Я же спустился за молотком, я же думал об этом, я даже приблизительно помнил кто в каком номере, поэтому выбрал старика. Я не хотел сопротивления, оно бы сильнее вывело меня из себя. И я забил его молотком, ударил по голове, потом воткнул в глаз ручку молотка, в общем я был страшно зол. Думал, что мне одной жертвы будет достаточно, потом вышла та женщина. Я не собирался её убивать, но если надо, значит надо — я забил её тем же способом, по голове, в коридоре, оттащил её в её номер, в ванную, оставил пока на полу. Со стариком проделал тоже самое, взял их ключи, закрыл номера и повесил ключи на место. Я спокойно вернулся в свой номер и провёл ночь как обычно. «Вы хотели признаться в совершённых вами преступлениях? Вы рассказали Субину об этом тогда в саду». О нет, я хотел только похвастаться. Никто не знал о моих заслугах, а я же так старался. Я рассказал, он не поверил, но мне всё равно стало легче, что меня выслушали. В тот же день цветы мне сказали, чтобы я поливал их кровью. Я тогда стал подвешивать тела на крюках, как тушки животных, чтобы кровь стекала. Ну, эти цветы просили, чтобы я с ними делился ещё и кровью. Я согласился. «Испытывали ли вы к нему что-то большее, чем то, что показывали? Может он привлекал вас в сексуальном или романтическом плане? Что вы чувствовали после его побега?». К кому? К Субину? Я ничего к нему не испытывал, говорил же. Я не хотел его ни в каком плане, ничего не было и быть не могло. Когда он сбежал, я почувствовал себя разбитым и брошенным, но решил не останавливать его. Ещё я боялся, что он расскажет обо мне полиции. Он умница, он этого не сделал, но я всё ещё был очень одиноким. «Ваше столкновение со сверхъестественным, вы удивительно легко это приняли. Почему?» Это было просто. Знаете, это было даже забавно, как будто два монстра встретились. Это условно, вы знаете, что я не монстр. Было интересно, вот и всё.       Как он это назвал? Белый туман?       — «Вы говорили, что вас мучали какие-то числа и цифры, они не давали вам покоя не протяжении… всей жизни? Вы же врач, вы должны знать о психиатрии, хотя бы что-то обобщённое. Считаете ли вы себя душевнобольным?». Эти цифры… не думаю, что они сыграли какую-то роль. Но я их упомянул да, потому что они со мной были всю жизнь. Как будто этими цифрами мой ум пытался меня контролировать, а я не знал другого выхода, кроме подчинения. Может, значило, может, нет, но юридически я вменяем и Вы не докажете обратного. И я не считаю себя больным или каким-то совсем не таким. Да, я особенный, но не прокажённый. «Вы решили изучить феномен паранормального. Были ли у вас в поездке любовники? Или жертвы?». Когда сталкиваешься с таким впервые, неудивителен интерес к подобному. Или Вы хотите сказать, что это могло быть у меня в голове? Вам меня не одурачить. Возможно, я ещё хотел сменить обстановку. Заодно я доказал себе, что могу убивать в других местах, в других городах и местностях и избавляться от тел. Я путешествовал, мне было это интересно, я никогда так далеко никуда не ездил, а тут такая возможность, которую я сам себе предоставил. Я же ни от кого не зависел, захотел — уехал. В путешествиях и поисках любовников не было, зато жертв хоть отбавляй. Я не помню сколько я убил. Около сотни, не меньше. В основном бездомные и проститутки, мне не хотелось браться за тех, кого могут начать искать. Как это обычно бывает, проезжал мимо ночью, я обязательно готовил запасные рубашку и пиджак, и я решил выделиться и убивал по-новому, чтобы изменить подчерк. Modus operandi, понимаете? Мачеху и отца я зарезал, брата и сестру задушил подушкой, прислугу застрелил, того парня задушил, забил и поджёг, горничной размозжил голову, попутчицу задушил, мужчину ударил по виску, старика и женщину забил молотком. Я разносторонний, у меня много способов, но моим любимым всегда было удушение именно руками. Иногда я использовал удавку. Я хочу сказать, что к тому времени, к сороковым я перешёл в основном на удушение, меня привлекал этот хруст. Иногда я делал так: я душил кого-то, затем переставал и ждал когда он или она очнётся, начинал говорить с ними о чём-то, я говорил о том, как прошёл мой день и какой стресс я иногда переживаю, потом снова душил, потом они снова просыпались. Для них это было очень болезненно, я думаю это хуже, чем истечь кровью. Ещё я делал так: я ждал когда они придут в себя и просил их сглотнуть, мне нравилось движение их адамова яблока, это щекотно, когда это под моими пальцами. Да, много приятного в удушении. Я отступил от темы. Когда нужно перерезать горло, нужно резать от уха до уха, чтобы иссечь трахею и яремную вену сразу, чтобы человек истекал кровью и задыхался. Если в кого-то просто вогнать нож, человек будет всего лишь истекать кровью, а с бездомными мне некогда было проводить пытки, да и негде. Казалось бы, вроде бездомные и проститутки, а всё равно не гуманно. Их никто не любит, но всё равно боятся, когда они умирают. Я прямо почувствовал себя Джеком Потрошителем, я же тоже врач. И вот, я убивал их по-другому, к моему обычному образу действий это не имело отношения. О том, где я нахожусь, я никому не отчитывался. Они просто знали, что я где-то там, а где и что делаю никто не знал. В путешествии и с машиной для меня были открыты все дороги. «Кем были ваши жертвы? Был ли определённый типаж?». Я много что делал, много как и много с кем. Вам нужны подробности? Отмечу, что я не трогал чиновников, ну тех, кто занимает пост, старался не трогать детей, но только потому что это привлечёт внимание не тех. Сами посудите, старик пропал, да и ладно, а вот четырёхлетняя девочка — это общественная тревога, волонтёры и вертолёты. Когда надо я отсиживался, когда утихало, я спускался в подвал, брал удавку, на всякий случай, потом делал своё дело. В отеле я чувствовал себя ленивым хищником, которому сразу в пасть клали жертву. Мне нужна была охота, если Вы меня понимаете. Я выбирал парки, но не в летний период, это должна быть весна или осень, ещё это должен быть не знойный день, чтобы было пасмурно, ещё было бы прекрасно, если после похищения пойдёт дождь — он заметёт следы. Я по внешнему виду определял достиг он или достигла она совершеннолетия, заводил разговор, поднимал социальные навыки, заинтересовывал их, там в зависимости от их возраста, пола и интересов, потом уводил их в машину и душил прямо там. Ещё я обращал внимание на вес, это же удушение, я выбирал представителей эктоморфного телосложения, с ними возни поменьше. Если был в дороге, убивал тоже в машине, тоже проституток, но бездомных я уже в машину не пускал, провоняют салон. Я заводил их в какое-то укромное место и душил, потом бил головой об асфальт. Вы знаете, если нападает насильник, нужно постараться не сопротивляться, иначе сильнее разозлите его, постараться запомнить шрамы нападавшего, татуировки, отличительные признаки. Если нападёт такой как я, то смысла что-то запоминать нет, больше не понадобится. Я никогда я не насиловал живых жертв, мёртвых крайне редко, если был очень зол или день прошёл не очень. Это не было моей главной целью. Больше всего я люблю то, что в момент своей смерти жертва по-настоящему одинока, и только я рядом, только я ближе всех. И это нас с ней сближает. Я чувствую, знаете, когда после приятной компании, в которой Вы были в центре внимания, Вы возвращаетесь домой, Вы чувствуете этот прилив сил после общения и внимания. Только я эти силы получаю другим способом. После обычного общения с кем-то я ничего не чувствую, кроме раздражения и желания заткнуть собеседника. Но когда он смотрит как я его душу своими руками… мы ближе, чем кто-либо и когда-либо. Что насчет жертв? Они должны быть совершеннолетними и худощавыми, это было моим главным требованием. И ещё не военным и не сильным мужчиной, иначе, понимаете, у меня не было шансов его задушить. У таких шея из стали. Должно быть, Вы считаете меня… считаете кем? Интересно. Вы должны знать зачем это я делал, прежде чем обвинять меня. Вы всегда выбираете сторону жертвы, но посмотрите через что прошел я? Вы могли бы спросить зачем, как я пришел к таким мыслям, почему так сложилось, мог бы я этого не делать. Единственный ответ, к которому я прихожу из раза в раз это горки. Представьте, что Вы любитель экстрима, что Вы уже катались на детских маленьких горках и вдруг увидели в парке большую, нет, огромную горку, которая начинается чуть ли не с небес. Вы, любитель экстрима, разве не полезете туда? Разве не хотели бы испытать такое? Вы стали настолько зависимы от адреналина, что ноги сами Вас привели сюда, заставили забраться наверх. И что Вы сделаете? Спуститесь по лестнице? Единственный верный вариант скатиться. И я делал это каждый раз, забирался туда, иногда случайно, иногда преднамеренно, иногда меня как будто сами туда вели, и в какой-то момент понял, что я снова на самой высокой точке, что спускаться по лестнице это долго, даже не так, это издевательски, проделывать то же самое, но в обратном направлении. Не смею врать, иногда я спускался вниз по лестнице, давал заднюю в ответственный момент. В какой-то момент я понял, что я просто наверху: ни лестницы, ни спуска, просто верх, где меня задевают облака. Это так мучительно. Как ползающий ребёнок, который случайно забрался на стул и не знает, как спуститься, а взрослых рядом нет. «Ваше отношение к представителям власти изначально приставляло собой лесть. Вы в скором времени обесценили их услуги и стали выше них. Это и был ваш контроль? То, чего вы хотели?». Вы правы, мне нечего добавить.       Каждый убийца отвратителен по-разному. Вас не цепляет его утверждение, что он не считает себя больным? Вот один из реальных случаев: после выхода из больницы Эд Кемпер должен был посещать психиатра, на момент одного из таких посещений в его багажнике лежала отрезанная голова, при этом ему удалось убедить врача в том, что он не представляет угрозы для общества. Главный критерий установления вменяемости это способность различать хорошее от плохого. У убийц как правило извращённое представление о добре и зле.       Как он говорит, практически на глазах он меняется даже внешне. Это полное погружение в воспоминания в моменты убийств.       — «По поводу работников отеля. Как вы их находили? Ваш тест оказался бездейственным, по вашим словам». Для меня здесь не было сложностей. Во время собеседований я делал некоторые намёки, так находил любителей садизма, даже тех, кто прятал это в себе. Вот и всё. Эти люди сами приходили ко мне, мне оставалось только принять их. «Почему вы так жестоко относились к своим родственникам? Не все они причиняли вам вред». Я же давно не из мести убиваю. Я не хотел, чтобы они меня забывали. Я оставлял им подарки. Это не оскорбление или что-то ещё, просто я действую только так. Выжившим родственникам я сказал так: «Либо вы остаётесь здесь и молчите, либо уезжаете, но я вас нахожу, а после меня вас находит полиция в реке». Да, это убедило их остаться, они молчали, а на Рождество они находили на своей территории какую-нибудь конечность или целый труп. Всё зависело только от моего настроения. Оно играло важную роль. От него зависело всё. «Видите ли вы жестокость по отношению к Бомгю? Считаете ли себя виновным в том, что сделали с ним и его семьёй?». Жестокость? Давайте мы воскресим с Вами моих отца и маму, и Вы спросите их об этом? Я рос в не очень хорошей семье, я желал для Бомгю лучшего, он же мой друг, поэтому я избавил его от плохой семьи, чтобы он попал в приют. Я был прямо ангелом милосердия. Я видел, что его как будто недолюбливали, поэтому я это сделал. Карине я тоже помог, она страдала от истерик, поэтому я на добровольных началах провёл ей операцию, в которой она нуждалась. Мне не за что себя винить. Разве только за то, что я был слишком добрым к некоторым. «Были ли вы знакомы с остальными жертвами отеля? Может, с их родителями? Карина и Жизель попали к вам в руки выпускницами старшей школы». Я слышал об отце Карины, мы виделись пару раз, но на девочку я не обращал внимания. Но видите закономерность, как удачно она попала ко мне? О Жизель я совсем ничего не знал, ни о ней, ни о её семье. Про Тэхёна тоже, про Кая тоже. С ними сыграла случайность, мне оставалось только принять их. Они все стали моей семьёй, о которой я так давно мечтал. Мы все могли начать заново, по-моему. «Что вы чувствовали в момент вашей смерти? Чувствовали ли себя преданным?». Это было самое приятное унижение в моей жизни. Я хотел слышать это, слышать то, что хотел услышать Петер Кюртен. Пуля вошла мне куда-то сюда. Я никогда не горел любовью к огнестрельному оружию, как к дельному способу убийства, но сам погиб от этого. Как забавно всё сложилось. Меня всегда предавали, к тому возрасту уже выработалось какое-то смирение. Это больше не ощущалось как предательство, это ощущалось как «Опять?».       Сложно сказать, действительно ли он верит в то, что он говорит. Но что насчёт наручников, когда он предложил Тэхёну приковывать Бомгю во время приступов безумия? Ёнджун считал его другом, но не превосходит ли его садизм всякие тёплые чувства и дружбу в том числе?       — «Что заставило вас влюбиться в Субина? То, что он был копией вашего кузена? Я помню о ваших планах на него, в них не было пункта влюбиться». Пока я существовал, я приспособился, мимикрировал, учился и развивался. Неудивительно, что я стал испытывать что-то, но, думаю, это было рефлексом. Я видел, что другие могут любить, в фильмах каких-то, из чьих-то рассказов, вот я это и подцепил. Вы правы, я не собирался влюбляться, мне нужно было только использовать его, а потом прошло время, он начал что-то просить, я начал давать. Я начал просить, он начал давать. Появилось что-то вроде гармонии, не знаю. Но я не хотел отступать от намеченной цели: я должен научить его, привить страсть к этому делу, но своими руками я убить его не мог. А тут удачно подвязались эти призраки, сыграли мне на руку. Я чувствовал что-то к нему, определённо что-то было, я не бесчувственный монстр. Помните? Я много делал для него. Он много делал для меня. Дело не только в сексе, я выслушивал его, давал дельные советы, пытался помочь, только всё по-своему. То, что он в точности похож на моего брата, это не играло значительной роли. С одной стороны я смог ему отомстить за побег, с другой — он был так похож на меня, каким я был много лет назад. Я подумал, что у него все шансы стать моим любовником, моим другом. Помните? Он был зависимым, я тоже, у него сложности в школе, у меня тоже, он был не признан, я тоже, только я нашёл способ с этим справиться, а он просто хотел спиться. Я вытащил его из этой ямы, вырастил и полюбил, он стал моим, я чувствовал, что несу за него ответственность, я оберегал его, и всё равно хотел когда-нибудь его убить. «Итак, вы, можно сказать, убили и воскресили его. Вам важно было сделать его таким же кровожадным, как и вы. Но что-то пошло не так. Почему вы решили закопать его заживо? И почему на кладбище, а не на территории отеля?». Я очень хотел убить его, но не спешил, оттягивал как мог. Когда это произошло, я был очень рад, я давно такого не испытывал. Мы были очень похожи, у нас был схожий интерес, мы совпадали друг с другом, но Субин не обсуждал со мной убийства с таким желанием, как я. Я сделал вывод, что я неповторимый. Я сделал всё правильно, он был именно таким, каким я хотел его видеть. Я был рад, что повлиял на него сильнее его родителей. Почему я его закопал? Ну… в какой-то момент я почувствовал, что теряю его, теряю контроль над ним. Мы были ближе, чем в момент убийства. Как будто нашу связь благословил всевышний. Я выбрал надёжный способ привязать его к себе. Почему не на территории отеля? Это было бы проблематично. Я говорил, что не убиваю тех, кто сильнее меня. Мы с Субином были наравне, я немного превосходил его, но он не уступал мне. И мне уже было неважно, где я это сделаю, я ведь мог его навещать. В этом было больше смысла, чем навещать обычного покойника. В этом была наша новая гармония. Это был огромный цикл, который должен был привести меня к тому дню. И почему это была земля, а не вода? Я помню, как отец назначал мне наказание в детстве, уход за клубникой. Я не срывал её раньше времени, по крайней мере обычно так не делал, мне нравилось находить несорванные перезрелые сгнившие ягоды, я понимал, что лучше, чем сейчас они никогда не станут. И это запало мне в душу. «Признаёте ли вы вину за свои деяния?». Конечно нет. Единственное, за что Вы меня можете осудить, это за то, что иногда я был не пристёгнут за рулём. И ещё у меня было нелицензированное кладбище, да, в этом тоже моя вина. Для меня нет ничего страшнее упущенной возможности. Если Бог есть, он обрушит на меня огненный дождь, — произносит он холодно, комкает лист бумаги с вопросами и кидает его в сторону двери. — Я выйду отсюда только законным путём, — после чего он внешне становится расстроенным, но опять не ясно, игра ли это. Ёнджун вздыхает, некоторое время держит тяжёлый зрительный контакт с Вами, затем возвращается на место.       Стоит разобрать ещё одну немаловажную деталь этой композиции. Ёнджун сказал, что нет никакой книги зла, но не упомянул о том, что сам её завёл. Не мешалось ли то, что он узнавал, с его бредом? Или тот медальон с лепестком? Кто сможет уверенно сказать, что он не сбредил?       Конечно, пройдёт хоть ещё один век, а он не научится признавать вину и нести ответственность. Каждый промах он воспринимает как «За что?». Самое, наверное, печальное в этом то, что, во-первых, всё это можно было предотвратить ещё в его детстве, а во-вторых, он сам верит в то, что говорит и сейчас ему никак не помочь. Он смотрит на всех через призму собственного эгоизма и деперсонифицирует каждого, никто в его понимании не имеет внутреннего «Я», ни у кого нет личности. В его представлении он единственный живой в этом кукольном театре. При всех «случайностях» он был готов к преступлениям, и всё же его сложно отнести к одной строгой категории организованных убийц, хоть к нему относятся большинство пунктов. Он не использовал верёвки, не связывал своих жертв, судя по рассказанному, однако не исключено и такое. Орудия убийства не всегда были заготовлены заранее, в ранних эпизодах он использовал подручные предметы — парня в общежитии придушил и забил газовым светильником, мужчине в номере нанёс удар деревянной рамой. В последующем он был подготовленным. Не кажется ли вам, что Ёнджун из тысячи девятьсот двадцать второго и Ёнджун из тысячи девятьсот восемьдесят четвёртого — совершенно разные люди по образу, стилю и многим параметрам? Это опять заставляет усомниться в его искренности.       Складывается впечатление, что он не тот, за кого хочет себя выдать. Единственное, что в его истории остаётся правдивым, — жертвы, все они остались неопровержимым доказательством, сводками в новостях и некрологом в газетах. В убийствах не он соврал, он выглядит так, будто гордится этим, он говорил об этом больше, вкладывал больше слов, чем в историю своего взросления. И все его жертвы остались обвинёнными и обезличенными, у его жертв не было друзей, семьи, родственников, любви, они так и останутся безымянными в этой истории. Каждая останется всего лишь цифрой. Одно дело считать жертв, второе видеть их обезображенные тела и думать только об их страшных последних минутах или часах жизни.       Субин кажется наиболее безучастным к процессу. Он выглядит холодным, усталым и пустым, сознательно не реагирующим ни на что вокруг. Вместо предупреждения он поднимается с места, и зал наполняется запахом гнили и могильной земли, впитавшей в себя весенний дождь. По каким-то своим убеждениям он занимает сторону защиты.       — Мне не нужны Ваши вопросы, — этими словами он перебивает мои действия в тот, момент, когда я собираюсь передать Вам чистую бумагу. — Я сам во всём сознаюсь. Я начал пить не только потому что смотрел на дедушку, я сам не знаю почему. Не думаю, что я был социально адаптирован. Ранее у меня не возникало мыслей о насилии. Моя семья не идеальна, но я не сталкивался ни с каким насилием с их стороны. Я не предчувствовал зла по дороге в отель, я тогда ничего нормального не чувствовал. Может сейчас меня обманывают мои нынешние чувства, но тогда рядом с Ёнджуном я почувствовал одновременно лёгкое беспокойство и вместе с этим комфорт. Мне по-прежнему непонятна природа его двойственности, мне всё ещё то спокойно с ним, то страшно. Я позволил ему внушить мне, что наша связь правильная, что в этом нет ничего плохого и тут не за что осуждать. Я же умер от удушения? — Субин вдруг поднял впервые заинтересованный взгляд, это вопрос всполошил в нём что-то. — Да, кажется. Я до последнего думал, что это паническая атака, я продолжал бояться за Ёнджуна, даже когда перестал дышать. Та неделя была жуткой, как при параличе. Я раскаиваюсь. Меня мучает каждое убийство, которое я совершил и которому был свидетелем. Я виновен больше всех, кто здесь присутствует. Я нуждаюсь в самом суровом наказании. Поместите меня в центр круга ада.       Он произнёс этот так, словно слова выдирали из него щипцами. Субин предпочёл не тратить время на описание чувств, ему было важно признаться. Как правило, признание в преступлениях и раскаяние на вес золота. Но Вы не чувствуете? Субин словно что-то подхватил у Ёнджуна, дело не только во внешнем виде, это можно понять по его словам. Он совсем, совсем другой, совсем не тот, каким покидал родительский дом. От этого его слушать ещё невыносимее.       И все в этот момент, кроме Ёнджуна, Тэхёна и Карины, посмотрели на Субина так, как бы объявляя предателем. Не похоже ли это на представление Линды Касабиан и непринятие её правды членами «Семьи»?       — Я буду говорить отсюда, мне всё это неинтересно, — вдруг произносит Жизель со скамьи, подняв руку, чтобы вдобавок ко всему обратить на себя внимание. — Не трудитесь над вопросами, моё детство было обычным, было даже скучновато, у меня никого не было, имею в виду братьев и сестёр. В школе была обычной, не доставляла проблем. В отличие от Карины, — она делает паузу, бросив взгляд на Карину, качающуюся из стороны в сторону, — она был оторвой. Когда мы оказались в отеле, мы чувствовали, что заперты здесь, а потом… даже не помню, как это произошло. Сначала Ёнджун вроде как не проявлял к нам жестокости, жалел, когда Кай вытворял свою херню. Он вам ещё расскажет, он такой кретин. Мы с Кариной быстро поняли, что в ловушке, она думала сбежать, она не говорила, но точно хотела. Я считала, что правильным решением будет смириться и никого не злить. Мы с Кариной так же быстро отдалились, как и сблизились. Садом я занялась для того, чтобы не сойти с ума, а вот Карина не нашла себе увлечения и быстро… то есть, — Жизель замялась, начала нервно щёлкать пальцами, — сошла с ума. Там всем плевать, вообще всем, кто там страдает, кто умирает — они рады всех добить. Я сама смешалась с этой толпой, я тоже стала такой. Я справляюсь с совестью, когда убиваю кого-то, но Карину мне жаль. Мне жаль, — она сглатывает и старается отвести взгляд. На последних словах её голос дрожит и едва не разбивается, как что-то хрустальное, собираясь вылиться в слёзы. Они создают мутную пелену перед глазами, но Жизель пытается не моргать, чтобы не расплакаться. — Она вам ничего не скажет, она уже давно ничего не говорит.       — Я тоже никуда не выйду, — без жестов для привлечения внимания произносит Тэхён. — Вы всё уже обо мне знаете, о моём детстве вам известно. Никаких травм у меня не было, мне просто было скучно жить. В отеле я встретил Бомгю и, — он вздыхает, будто это вступление перед долгой историей, — мы быстро поладили. Он творил много всего. Не против, если я буду говорить о нём вместо себя? Как-то раз я увидел, как он в своём номере ест чьё-то вырванное сердце. Ни один его вид не способен меня напугать. В ту ночь он не убил меня, — Тэхён этому усмехается, как если бы рассказывал забавную историю из жизни, — он вырубил меня и покусал, потом я очнулся в подвале. Я не считаю его опасным для себя или кого-то ещё, он просто всё ещё маленький ребёнок. И он никогда не трогал мои пластинки, значит он не безнадёжен. Он никогда не умирал, никогда не воскресал, но он так прекрасен и как будто одичал. Да, одичал. Мне больше нечего добавить.       — А я вообще не буду говорить, — после непродолжительной напряжённой паузы произносит Кай. — Плевать я хотел на Ваши вопросы, даже не пытайтесь.       Что ж, мы не в силах его вынуждать. И хоть добрая часть его биографии останется скрытой, можно прийти к выводу, что хоть детство у него было менее травмирующим, Каю неприятно об этом вспоминать, возможно даже стыдно. Он до последнего будет оставаться ручной собачонкой опасного преступника, у таких есть название — последователи. Он почти утратил собственное мнение, делает всё в угоду Ёнджуну, убивает ради него, но чаще использует огнестрельное оружие, не любит возиться с жертвами. Избавляться от тел ему тоже не нравится, в нём что-то щёлкает только в момент совершения убийства, последствия для него не так важны, но если поступит намёк на приказ, он всё сделает.       У всех этих людей разная степень сломленности, среди них гедонисты, визионеры, последователи, просто умалишённые, и всем им никак не помочь, а наказание, возможно, только усугубит их положение. Каждого обвиняемого следует считать невиновным, пока его вина не будет доказана в судебном порядке. И всё равно Вам предоставляется возможность придумать собственное правосудие, откройте Ваш кодекс морали и обрушьте на них свою справедливость.