La pastèque

Вечером понедельника он вновь приходит к Софи, принеся ей новую свечу в качестве извинений за сорванное свидание с духами. Темнокожая студентка заплетает тонкие косички в единую косу, скрепляя браслетом. — Ну так что? Кто присутствовал вчера? Кто такой этот Ви? — Мой протеже. Откроешь вино? Вонзая штопор в пробку, Мин наблюдает, как девушка тасует колоду карт Таро, что-то шепча. Всё это начинает действовать на и без того расшатанные нервы. — Он ведь тоже кореец? Софи раскладывает карты, по три в каждом ряду, удовлетворённо хмыкая или поражённо ахая. — Ваша встреча была предопределенна свыше. — Послушай… — Неизбежность. Нити судьбы… — Мда, лучше бы я изучил список имён всех поступивших в этом году. Запах благовоний, статуэтки божков и связки птичьих перьев, атмосфера таинственности и кисло-сладкое вино из вручную расписанных фужеров с непонятными символами — найти кандидата для простого и понятного разговора хуже, чем прорицательницу, балансирующую на границе миров, Юнги не мог. — Где он живёт? Какой номер его комнаты? — Ви найдёт тебя сам, когда будет готов. — Бога ради, мы ходим в один институт. — Коту не угнаться за тигром. — И вот что это значит? — Юнги подпирает подбородок рукой, жалея, что пришёл. — Наберись терпения. Скрестив пальцы на ногах, он торжественно обещает, что подождёт. Итак, Юнги ищет его взглядом в толпе и расспрашивает всех знакомых, знают ли они что-нибудь о Винсенте, удивляясь тому, насколько, оказывается, популярен этот парень, и сколько у него псевдоимён и занятий. Джей лепит из глины с компанией тихонь, был на кинки-пати с выпускниками, Ванте рисует в технике абстракционизма и импрессионизма, Тэтэ играет на саксофоне и фортепиано, танцует контемп и вог, поет на улице с вечно нищей парочкой… В конце концов, подключившийся к своеобразной игре Матиас приносит в четверг глянцевый журнал, разворачивая на статье с откровениями какой-то актрисы. — И чего это? — Вот, — тыча в соседнюю страницу, Мати постукивает ногтём по рекламному фото, — Ким Тэхён. Ким Тэхён — модель. Магнетически привлекательный, неуловимый и поразительный. — Это ведь он? — Да… Да и чёрт с ним. Мати садится рядом на кровать, притягивая к себе расстроенного Юнги в неловком объятии. — Что со мной не так? — С тобой всё так. Мы поймаем его и отлупим. — Нас засудят. — А мы наденем лыжные маски! — Мати, не глупи. Я и без этого ему противен настолько, что он меня избегает. — Никто не видел его с того спиритического сеанса. Может, его забрали призраки? — Честно говоря, мне уже всё равно. Хоть инопланетяне похитили. Как был, так и останусь единственным корейцем во всём институте. — Софи слепит тебе гомункула. — Крошечного уродца? — Тебе надо будет поплевать в баночку. Юнги издаёт хрюкающий смешок в плечо друга. Как и многие, он уверен, что дружба с сокурсниками — это надолго, со всеми этими собранными из разных уголков земли людьми, увлечённых искусством. Также он верит, что художник должен быть голодным, и стеснённость в финансах лишь придаёт ценность каждой мелочи, будь то заварные пирожные с кремом по особым поводам или скрипящая кожаная куртка, вокруг которой он ходил пару месяцев, копя на неё деньги. La pasteque, человек, от которого всегда пахнет мандаринами, чьи шкурки преют и сохнут в его карманах, со следами от чернил на ребре ладони, задумчивый, меланхоличный, с любопытством глядящий на мир и с осторожностью пробующий всё новое в своей жизни. Юнги собирает грязную одежду в шопперы с логотипами компаний, что раздавали на промо-акциях, и идёт, увешанный ими, в прачечную. Перебирает монетки, опуская в щель, и наблюдает за стиркой в круглом окошке механически гудящих машин. Пенная вода ударяется о дверцу, водоворот безжалостно швыряет комья тряпок о стенки барабана, чтобы они стали чуть изношенней и чище. Юнги сидит, скрестив ноги под стулом, и слушает музыку в наушниках, загипнотизированный. Вот бы его самого также швыряло, топя и очищая. Тринадцатое октября выпадает на пятницу, студенты избегают чёрных кошек и котов, вздрагивают от хриплого карканья ворон, сжимают нательные крестики, пугливо озираясь по сторонам. Истории о маньяках, приукрашенные и перевранные, передаются шёпотом, а горстка смельчаков зазывает с собой пойти на кладбище в полночь — поцеловать на удачу какую-то там статую, чтобы избежать всех напастей на год вперёд. Кто-то слабоумный рассыпал соль по всему коридору, что хрустит под подошвами. Юнги моет гору посуды на кухне, ставя галочку в графике дежурства, и перед тем, как снять резиновые розовые перчатки, подкрадывается со спины к Этьену, слегка придушивая, отчего тот орёт так, что ещё пол минуты и лопнул бы стакан с джин-тоником в его руке. Мгновенно протрезвевший Этьен визгливо отчитывает, оттягивая пряди своих волос, ища в них седину. — За то, что я чуть не отправился на тот свет, ты пойдёшь на кладбище! Юнги кривится, ему только штрафа от полиции не хватало или пинка от сторожа. Он отнекивается до последнего, даже когда ему подводят глаза чёрным карандашом и ставят под нижними веками по жирной точке. У ворот он с независимым видом суёт руки в карманы и разворачивается назад, но кто-то ловит его за куртку и пихает в дыру между прутьев в заборе. Французские кладбища со статуями и склепами имеют определённую красоту, но в осеннюю ночь пятницы тринадцатого тут жутко. Кажется, что мраморные ангелы следят за каждым шагом тихо пробирающихся студентов между рядами могил. Юнги сутулится, стараясь стать незаметнее, и не отрывает взгляда от дорожки. — Это здесь! — свистящим шёпотом оповещает парень во главе процессии, тыча пальцем в сторону феникса, раскрывшего свои крылья. Девушка в вычурном платье с рюшами протирает каменный клюв дезинфицирующей салфеткой, и сакральность момента, ожидание чуда разбивается об этот бытовой момент, как если бы любовники вдруг оторвались друг друга в поисках презерватива. Юнги издаёт смешок и вспоминает свою первую любовь, касаясь птицу губами в лёгком чмоке, чтобы поскорее покончить со всем этим и вернуться назад, выпить горячего чая… Семеро останавливаются на углу, раскуривая сигареты. — Ну… Кто-нибудь чувствует что-то особенное? — Ничего. Как-то даже разочаровывает, — девушка передёргивает плечами. — А пойдёмте к Алексис и Мими? Комендант нас наверняка караулит, пусть этот старик обломится. Алексис закончил институт два года назад, признавшись в собственном творческом бессилии и в том, что удовольствие ему приносила не учёба, а тусовки. Двери его квартиры всегда раскрыты для единомышленников, что даром вручают свои картины и устраивают музыкальные концерты перед тем, как напиться. Когда компания ловцов удачи добирается до нужного дома, они видят горящий свет в окнах и победно вскидывают руки. Алексис не спит, встречая в расстёгнутой почти до конца рубашке и в джинсах-клёш. Юнги был с ним лишь поверхностно знаком, как, впрочем, и со всеми остальными, что ничуть не мешало убивать им время. — А вас многовато, — Мими пересчитывает по головам. — Как насчёт спагетти? Студенты вытряхивают всю мелочь из карманов, разыгрывая всё так, будто они в лучшем в мире ресторане. Бурно хвалят ловкость повара, что запихивает всю упаковку в кипящую воду — не ломая, вдыхают витающие ароматы и упражняются в комплиментах. Мими, посмеиваясь, поджаривает помидоры, посыпая чесночным порошком и смешивая с горячими спагетти аль денте — они не успевают остыть, настолько быстро их съедают. Алексис достаёт бутылку рома, жалуясь на то, что ему перебили стаканы. Кто-то включает джаз с телефона на той громкости, чтобы не мешать соседям и разговору, когда все располагаются в гостиной — на диване и на полу. Мими зажигает свечи, и тени пляшут, доставая до высокого потолка с лепниной. Бутылку передают по кругу, делая по глотку и стараясь не слюнявить горлышко. Рассказывают о новостях, проклинают одних преподавателей и боготворят других. — Юнги, а почему ты снял обувь? — замечает Алексис. — Привычка, — сидя на ковре по-турецки, он указывает на аквариум. — Для чего там висит зеркало? — Рыбка, запущенная туда одна, тосковала, а с зеркальцем стала спокойнее. …В шесть утра, в зыбком рассвете и в сигаретном дыму, что расстелился слоями как туман, среди неподвижных заснувших тел с размазанной подводкой, Юнги будто снова на кладбище. Тихо, очень пусто в голове и в душе, и немножко страшно.

___

Горячий душ и — наконец-то, горячий чай. Воткнув беруши, Юнги закутывается в одеяло, блаженно вытягивая ноги и улыбаясь. Поспать в гостях он так и не смог, ютясь под одним пледом ещё с двумя людьми. Ему ничего не снится. Ближе к обеду его бесцеремонно будит хохот Мати, сгибающегося пополам от того, что в прямом эфире радиоведущий икает, выпаливая заготовленные реплики и ставя песни. Юнги мечтает выбросить старенький приёмник с длинной антенной из окна, а заодно и соседа. — У-у-у, не сверкай так на меня своими глазами! Тебе нельзя сбивать сильно режим, и сейчас всё равно твоя очередь готовить. На автопилоте лохматый Юнги варит рис, добавляя в него жаренные каштаны и грибы. Суясь под руку, ему предлагают плеснуть белого вина в сковородку. Матиас маринует огурцы в пакете, засыпав всеми специями, какие только нашёл на кухне, выпрашивая по щепотке. — Когда ты уже снова сделаешь что-нибудь аутентичное? — Хочешь корейской еды, езжай в Тэгу. Моя семья тебя бесплатно угостит. — Ничего себе, бесплатно! Разве это покроет стоимость билетов? Юнги поджимает губы. Дома он не был очень давно, с тех самых пор как уехал. Он поддерживает связь с мамой и отцом, созванивается по скайпу с братом, но за тарелку домашней еды, съеденной в их обществе отдал бы много. — Эй… Прости. Я понимаю, что нам не всегда на говядину-то хватает… — Завтра день фо бо, кстати. Суббота проходит лениво. Юнги перебирает свои записи, читает заданную литературу, поправляет криво висящие открытки на стенах и безуспешно пытается оттереть застрявшие между ресниц следы от чёрного карандаша, отчего они кажутся гуще. У владельца вьетнамского ресторана он спрашивает про стаканы — нет ли у них таких, что выставлять уже стыдно, хоть они и вполне пригодны? Пожилой мужчина с лицом, напоминающим печёное яблоко, часто кивает, уводя из кабинета в хозяйственную часть — на полках целая куча посуды, и Юнги выбирает самые затёртые и помутневшие, пять штук, бережно заворачивая в туалетную бумагу. Он не может толком объяснить свой порыв, оставляя в общежитии порцию супа и два помятых плода манго, выходя на промозглую улицу вновь. Он идёт к Алексису, вместо которого встречает Мими. — О! Это ты! Проходи. Мими с растрёпанным пучком на голове и в плотно запахнутом халате. — Прости, я ненадолго… Вот, я принёс стаканы. Не бог весть какие. — Да их наверняка разобьют, как и все остальные. И тем не менее, спасибо! Мне очень приятно. Будешь кофе? Мими варит молотый кофе в жестяной турке и показывает тарелки из обожжённой глины, что собственноручно сделали студенты, подарив. Какие-то совсем кривые, некоторые с рисунками и узорами. Самые красивые выставлены отдельно, на подставке в буфете за стеклянной дверцей. Юнги становится неловко, он мог бы прикупить хотя бы в комиссионном магазине что-нибудь поприличнее, и Мими, истолковав его нахмуренные брови верно, неожиданно щёлкает по кончику носа. — Не сходи с ума, я ценю внимание сильнее. Вы, корейцы, все такие? Расскажи мне о стране, в которой ты родился. Мин дует на поверхность кофе раздумывая, с чего бы начать. — Знаешь, я всегда мечтала путешествовать, сбежать с цыганским табором, петь песни и кочевать… А теперь мой дом стал проходным двором, и путешествую я по чужим историям. Сбылось только одно, у меня есть повод в любое время суток красить губы. Она смеётся, вытряхивая пепельницу и споласкивая в раковине. Помада на её губах бледно-оранжевого цвета. И может быть, она уже и слышала что-то о Южной Корее, оставаясь всё же искренне заинтересованной и задавая наводящие вопросы. Про иерархическую систему и сезон дождей, про тяготы образования и бесконечные формальности. Перед тем, как попрощаться, Юнги подходит к аквариуму, смотря на рыбку — застыв у отражения, она открывает и закрывает рот, не издавая ни звука.