La pastèque

Прошлое — в прошлом. Зелёный чай из пиал, баскетбольные матчи в спортивном зале. Жаренные осьминоги на шпажке, золотистые тушки копчёных гусей. Дурацкие стрижки. Серая школьная форма. Дождь, который, казалось, не закончится никогда, и город утонет в лужах — прекращался, и солнце высушивало асфальт. Юнги трогает языком набухший треугольный кусочек нёба, сразу за центральными резцами, чуть воспалённый. Он не может вспомнить, когда именно обжёг, а также и то, как ощущались и какими были молочные зубы, но точно знает, как боялся, что после их выпадения у него не вырастет ничего взамен. Когда всё-таки выросло, пришлось ставить брекеты, и фантомная боль от них иногда вспоминается и ощущается до сих пор, хоть во рту уже и нет никаких железок. Мими говорила, что в Париже надо жить по-парижски. Юнги сцепляет пальцы замок и крутит большими — вокруг друг друга. Будучи коренной парижанкой, Мими прекрасно знала, что это значит, в то время как Юнги, пробывший тут чуть дольше двух лет, имел лишь приблизительное представление. Первым выученным словом в этом новом мире, не по учебникам, было merde, и он с удовольствием и часто его употреблял. Возможно ли выучить точно также всё остальное? Любовь к хлебу, который французы постоянно едят. Любовь к пустяковым разговорам со всеми подряд, здороваясь с незнакомцами в лифтах, в очередях,.. Bonjour, ça va? Вежливый обмен любезностями, словно кому-то в действительности есть до этого дело. Два поцелуя в щёки. Вино и сыр. Толерантность, граничащая с равнодушием. Гордость за историю страны, с замалчиванием некоторых эпизодов вроде режима Виши. Юнги кусает заусенец. Его явный акцент называют милым, поскольку французы — одержимые всем французским, редко когда сами учат иностранные языки, и поэтому с лёгкостью прощают все ошибки. Проблемы они запивают, обсуждая и забывая на ритуальных посиделках в кругу, за столом, в священном обряде культа еды. У них свой лавандово-розовый рай с колокольным звоном соборов. Город романтиков. Город любви. Любовь… Что ж, она и впрямь подобна стреле в сердце. Пронзает насквозь, прочно и плотно застревая, отчего в груди непрестанное сладко-тянущее томление. Путаются мысли и сбивается дыхание, возникает лихорадочный блеск в глазах и расползается пятнами румянец. Влюблённые люди становятся глупы — попробуй уж тут умничать, со стрелой в сердце, думая о ней, лелея. Если же попытаться её сломать, вынуть, то из открытой раны польётся столько крови, что это станет опасным для жизни, и можно даже умереть. Зачахнуть обескровленным и одиноким. …Париж прекрасен, но Юнги в него не влюблён. Сколько бы не манил драмами и комедиями, невестами в платьях, разноцветными печенюшками, овечками с бантиками, всё чудесно, сентиментально, приторно, и всё равно — он не пронзён. Хочется с кем-нибудь поговорить, и Юнги почти набирает Чонгука… Целостность, вот чего ему не хватает. Сложно быть цельным, когда ты толком и не там, и не тут. Он заслушал Стинга, недурно подпевая под: «Englishman In New York». Круассаны, кофе, витые стулья кофеен, Софи Марсо и Брижит Бардо, Гюго и Золя, Рене Клер и Жерар Ури, Шанель, Диор, Лоран, Карден, Живанши, Готье, Рикель, Виттон… Красиво, не изучено, непостижимо. Вот что такое Париж, и вот что такое любовь. То, что местные впитывают с молоком матери, принимая как само собой разумеющееся, относясь к этому как к своим волосам и зубам, Юнги лишь предстоит познать. Угрюмый, боящийся впустить в сердце и желающий уверенности хоть в чём-нибудь. Он стирает подошвой нарисованную на земле банальность, отряхивает кеды, стуча одним об другой, и возвращается в общежитие. — Ты там всю пачку скурил, la pasteque? Почему так долго? — Мати, что объединяет людей? — Низменное. Когда мы хотим в туалет, то все одинаковы. — Браво! Класс. — …А сближает, я думаю, музыка. Лучше, чем авиалинии и поезда, языковые курсы и инстаграм. Ты когда-нибудь его заведёшь? — Однажды. За картонными стенами, как и всегда, стоны и какофония остальных звуков, выдуваемых, извлекаемых из-под пальцев и смычка — от этого шума Мин и сбегал. Фотографировать ему, кроме длинного носа Маттиаса, решительно нечего.

___

— Хочу жареный, хрустящий картофель. С твёрдой корочкой и с солью, в бумажном пакете, из бистро… Я сейчас сойду с ума. Музыка была пенициллином, лечила от душевных мук, дарила радостное ощущение братства с людьми, занимающихся той же деятельностью, и… Всё же, прав был Мати, ничто так не объединяло, как низменное. В столовой сегодня подавали гарниры, состоящие в основном из переваренной капусты, распространяющей жуткую вонь. Все страдали. — А у нас на завтрак были горячие сэндвичи, некоторые мы сделали и с картофельным пюре. Винсент купил такую штуку… — Ну, здравствуйте, — бормочет Юнги. Стоит всё-таки позвонить Чонгуку и нажаловаться вообще на всё. Невинный ребёнок с кроличьей улыбкой, как часто он выслушивал стенания обо всём подряд. Осень, капуста, Тэхён, творческий застой, мечты о картошке — повестка дня такова. Парень из Новой Зеландии, живущий этажом ниже и присевший к компании старшекурсников за стол, откровенно хвастается чудо-устройством, что можно использовать и как гриль, и вафельницу, и главное — Ви разрешил брать её всем. — Я слышала, что он ездил в гости к любовнику, пропустив кучу занятий. Отрабатывать ему их теперь… Сплетни — богатый и ненадёжный источник информации. Юнги выковыривает фарш из перца и отодвигает пустой овощ на край. Что, интересно, в голове у повара? Упорно абстрагируясь от болтовни, он вскоре уходит полуголодным. Merde, merde, merde. Он срывается на «Майке Шиноде» — так прозвали японца по имени Шин, тряся разрешением на использование студии. Сначала они колко язвят, потом орут друг на друга, выпуская пар, и их выгоняют оттуда к чертям. — Нас что, перепутали? — Шин принимает предложенную в качестве примирения сигарету, сужая и без того маленькие глаза. — Я здесь раньше появился, уж меня-то запомнить могли. — Мы для них на одно лицо, не забывай. — …Тебя тоже достала ксенофобия? — Меня задолбало пояснять, что я не китаец, — Шин злобно сплёвывает на тротуар. — И не кореец, не вьетнамец, не… Каждый грёбанный день «нихао!», блять. — Что-то мне подсказывает — на родине ты был спокойнее. — А, иди-ка ты, Мин Юнги. Ничего не остаётся, кроме как засесть в комнате. Подняться по затёртым ступенькам, миновать коридор, отпереть замок, споткнуться о тапки в темноте, хлопнуть ладонью по включателю, повесить куртку на крючок, расшнуровать кеды, оглядеться вокруг. Стоящие почти вплотную кровати, шкаф с Пикассо, треугольный стол, стол-бюро, табуретки, мусорное ведро. Полки на стенах, забитые книгами и случайным барахлом. Может, стоит порадоваться, что нет крыс, тараканов, плесени, клопов. Может, стоит поплакать, что до комфорта тут как до Сеула пешком. Самое обидное, что куратор, имеющий авторитет, раскритиковал работу Юнги, назвав слишком сложной, словно петь под неё будет как минимум септет. Придётся упрощать, сжимать, выкидывать ноты… — Эй! Представь себе, Рид притащил пиявок в банке! Там пол общаги собралось посмотреть! — Зачем? Пришедший Мати разматывает шарф и стряхивает пальто с плеч на пол. — Для лечения, для чего же ещё! — А смотреть-то зачем? — Они… Надуваются, присосавшись. — Мерзость. — Потому и прикольно. Будешь записываться в очередь, чтобы стать следующим? — Естественно, нет. Вместе с «нет» одновременно раздаётся деликатный стук, Матиас оборачивается, приглашающе распахивает дверь, и… — Аньён! — Юнги, это к тебе. — Закрой обратно. — Извини? — ЗАКРОЙ! Полулёжа в кровати, Мин надувается как рыба-ёж, покрываясь незримыми иголками. — Это был Тэхён, кстати. — Плевать. Мати поднимает пальто с пола и нервно наворачивает круги, поглядывая на уткнувшегося в тетрадь соседа. От очередного стука дёргаются синхронно. — Иди сам открывай. — Не хочу. — Твоя очередь, я швейцар тебе, что ли? — Пусть стучит, кто бы там ни был. — Стучат, кажется, ногой. Юнги поднимается с кровати, прикусив щёку изнутри. Тэхён стоит за порогом в берете и полосатой кофте, с нарисованными усиками, с багетом и с вином в руках, широко улыбаясь и начиная лопотать на французском… — Нет, — повторяет Юнги, пока Матиас охотно принимает дары. Дверь закрывается. Стук. Мыльные пузыри в лицо. Хлопок двери… Стук. Тэхён приносит арбуз, чуть больше грейпфрута в размере. — Нет. — Спасибо! — Мати кладёт арбуз на стол, к вину и багету, выбегая следом. — Да какого же хрена… — Юнги устало опускается на край кровати, энергично растирая лицо. …Он идёт к двери обречённо. Тэхён, на этот раз в брюках песочного цвета и такой же рубашке, держит поднос и пытается поклониться. Две чаши с лапшой быстрого приготовления источают аромат, будучи без крышки и являя богатое нутро — с ломтиками ветчины, разрезанными надвое яйцами, зелёным луком и с листами нори. Юнги, против воли, громко сглатывает слюну и делает шаг назад, отступая. Тэхён молча и торжественно водружает поднос на стол. — Я могу присесть? — Для чего ты пришёл? — Познакомиться, Юнги-ши. — Имя моё ты уже знаешь. — Я знаю много имён, но не всех людей, которых так зовут. Нельзя ведь считать, что все Юнги или Карлы в мире одинаковы, верно? Его волосы убраны назад, над верхней губой чуть размазанное пятнышко от стёртых усиков, он с треском разламывает деревянные палочки, приглашая поужинать с ним. Это не пакет вожделенной хрустящей картошки, но и не мерзкая капуста. — У меня треть чемодана забита лапшой. Я только вчера вернулся из Пусана. — Вообще-то, лапша продаётся и здесь. — Но эта прямиком из корейского магазина, самолично выбранная и транспортированная на собственном горбу… Я готов с тобой поделиться. — Ты подкупаешь меня едой? — Если это поможет добиться твоего расположения, то да. — …Почему Пусан? Ты говоришь так, как говорят в Тэгу. — В Тэгу я родился и жил там до десяти лет. Тэхён болтает, рассказывая о себе, перекладывает ветчину из своей порции к Юнги, «могу я называть тебя хёном?» — «не так быстро, сопляк». От горячего бульона и нервов Мин потеет, сердце то заполошно бьётся в груди, то замирает, ему неуютно, непонятно, он слишком озадачен. — Почему сейчас? — перебивая на истории про собаку, Юнги поднимает испытующий взгляд, останавливаясь на родинке на кончике носа. — Почему ты пришёл ко мне сейчас? — Я хотел познакомиться и раньше… Пока ты не начал кому-то описывать, во что я одет. Я подумал, что было бы неловко, а после был занят. — Ох… А у Софи? — Если честно, мне казалось, что ты меня прибьёшь. — Справедливо. И что дальше? — Мы будем дружить! — Очень вряд ли. Юнги выбрасывает упаковки, а Тэхён режет арбуз, и приподняв кривой кусок, подстраивает на расстоянии на место рта старшего. — Хочу увидеть, как ты улыбаешься. — А я хочу спать. — Тогда, спокойной ночи. Приятных снов! Я был рад с тобой пообщаться. — Угу. Спасибо за ужин. Матиас прокрадывается в комнату через час, заинтригованным шёпотом интересуясь, как всё прошло. Одеяльный кокон сообщает, что Тэхён ему не понравился. Утром раздаётся стук в дверь…