Космос в глазах

«Нельзя переписать историю, остается только дочитать ее до конца». (Джоди Пиколт. Время уходить)

Тимур был сосредоточен так, словно держал в руках циркуль, которым можно было очертить окружность всего один раз. Он составил список необходимых в дороге вещей, позвонил Алине и велел не приходить. Он позвонил Коле и, выслушав шокированное «чего-о?», повторенное трижды, терпеливо пояснил, что ему требуется несколько дней счастливого празднования Нового года в кругу семьи, которая никогда ему семьей не была. Тимур забыл о Максиме, но Максим был самостоятельным человеком и не забыл про себя. - Ты чего делаешь? – удивился Тимур, когда понял, что Максим тоже деловито собирался в дорогу. - Еду с тобой, само собой, - сообщил Максим. Тимур растерянно подергал лямку рюкзака. - Как это? Зачем? А работа? Брось, я же ненадолго. Вряд ли он… - Ты не знаешь, на сколько ты, а отпускать тебя одного в город, где живет тот психопат, я не собираюсь, - ответил Максим. – А если у тебя сейчас возникнут возражения, Тим, я свяжу тебя, швырну в свою машину, и поедешь ты в Брянск в виде милой котомки. - Ты не свяжешь меня, - отмахнулся Тимур. Максим дернул плечами, словно предлагая проверить его настрой, и шагнул к Тимуру. Тимур резво отскочил назад, поднимая рюкзак на уровень груди. - Ты же пошутил, Макс! – воскликнул он. - Я не шутил. Ты поедешь в Брянск со мной добровольно или со мной связанный. Я, блин, не шутил! Посмотри на меня. Я что, на шутника сейчас похож? - Хорошо, ладно, добровольно, - ответил Тимур. – Конечно, добровольно, боже, успокойся. - Не надо меня успокаивать. В этом городе тебя, черт побери, пытали и держали на привязи. И ты туда один собирался? У тебя с башкой как? - Не злись, все, я понял. Мы едем вдвоем, - поспешно сказал Тимур, потому что Максим краснел. Он подошел и погладил Максима по щекам, чтобы тот остыл. Максим быстро клюнул его в лоб и пихнул зарядку в сумку. Ощущение нереальности происходящего не приходило. Дома Тимур спокойно, как о погоде, размышлял о собственном отце. Он ничего не знал про этого человека, а теперь Анатолий Давыдов умирал. У-ми-рал. Смерть – это навсегда. Только вот печаль к Тимуру никак не приходила, и он умудрялся в некотором отупении от собственной черствости думать, что заказ из интернет-магазина придется забрать позже. Он даже зашел в приложение и посмотрел, сколько заказ мог лежать в пункте выдачи и быстро прочитал, как продлить это время. Он же будет в Брянске, может быть. Заказ из-за этого не должен пострадать. Он был злым? Нерадивым? Тимур скосил глаза на Максима, пока тот разбирался с билетами на самолет. Он снова подумал, что нужно потосковать по отцу. Подумал – и ничего не произошло, потому что Тимуру не удавалось воскресить в памяти его лицо. Он представлял общий внешний вид, но не помнил, какими у его отца были глаза. А лоб? Тимур больше пошел в мать. Вот ее он представить мог легко, хотя бы потому что видел самого себя. Но ведь ему и от отца что-то досталось? Только где именно было это что-то? - А в Брянске ведь один аэропорт? – спросил Максим, зажав рукой динамик и обращаясь к Тимуру. - Естественно, - откликнулся Тимур. – Не больше любого нашего автовокзала. - Серьезно? - Макс, это не город-миллионник. Ты еще глянь, какие аэропорты в… не знаю… В Ярославле, Костроме. О, точно, в Диксоне! - Я покупаю билеты, Тим, помолчи, - сказал Максим. Тимур послушно замолчал, продолжив думать о том, какая непростая моральная дилемма – семейные отношения. Максим купил билеты только через час, заплатив за них в пять раз дороже стандартной цены. Нормальные люди планировали полеты заранее. - Вылет только в десять вечера, - сказал Максим. – Еще целый день ждать. Тимур упал на кровать и закрыл глаза. Он боялся не города, он боялся того, что вся терапия могла вылететь в трубу, если воспоминания о городе возьмут над ним верх. Реальность была сильней памяти, но память была той еще заразой. Тимур взял бы с собой весь арсенал шокеров и баллончиков, но в салон самолета с таким не пустят. Поэтому Тимур скачал на телефон отслеживающее приложение, добавил в него Максима. Добавил полицию в быстрый набор. Добавил скорую. Едва не отказался от всей затеи, потому что на секунду ему почудилось, что он собрался в зону боевых действий. Брянск был мирным и вполне симпатичным городом. Он ни в чем не был виноват. - Тим, вернись ко мне, - позвал Максим. Когда Тимур открыл глаза, возвращаясь из забытья, было уже два часа дня. - Я понимаю, что ты чувствуешь, но я буду там с тобой. Даже если каким-то невероятным чудом мы наткнемся на твоего бывшего, он и пальцем тебя не тронет. Я сломаю ему все пальцы, обещаю. Максим сел рядом с Тимуром на кровать и взял его руку в свою. Тимур сжал пальцы Максима. Он был сосредоточен, но совершенно рассеян, и Максиму приходилось самому решать организационные вопросы. Он снял им отель, положил в дорогу печенье и конфеты. - Мы с ним не столкнемся. Там не одна сотня тысяч людей, - заявил Тимур. Он лгал себе и Максиму. Людей было много – да, но у Глеба существовала феноменальная способность портить Тимуру жизнь. - Я поставил нам приложения, по которым можно отслеживать друг друга. Надо будет купить там нож и ходить с ним по улице, да? Еще надо… Что еще может пригодиться? Тимур полагал, что Максим назовет его параноиком, но тот не стал. Он открыл приложение, посмотрел на него, покивал, и согласился, что нужно купить, но не ножи, а баллончик Тимуру. - Ты не считаешь меня психом? – не поверил Тимур. Максим скривился. - Псих – твой бывший, а ты просто хочешь чувствовать себя в безопасности во враждебной обстановке. - Может, он уехал учиться заграницу? – понадеялся Тимур. - Было бы неплохо, - согласился Максим. - Он подумывал. Он же тоже хотел стать хирургом, как его отец. Он в медицинском учился, когда мы познакомились. Наверно, он уехал, да? - Наверно, - не спорил Максим. - А если не уехал? - Если не уехал, то плевать на него. Ты будешь со мной двадцать четыре часа в сутки. Отойдешь – пристегну. Ясно? - Ты очень агрессивный, Макс. Максим пожал плечами, словно говорил, да, я агрессивный, и что ты сделаешь? - Ты волнуешься о своей безопасности. Я волнуюсь о ней же, - сказал Максим. – Поэтому было бы неплохо, если бы ты на время стал моей тенью. Или я твоей – тут уж без разницы.

***

Тимур в очередной раз выпал из реальности незадолго до вылета. Задумался на минуту – а у него уже проверяли билеты и тыкали в нужное место в салоне самолета. Максим подтолкнул сзади, чтобы Тимур шевелился, а не загораживал проход. Психов, которые вечером первого января летели в Брянск, был целый салон. Тимуру снова показалось, что он спал и видел сон. Куда он собрался? Зачем? Он вспомнил, что позвонил своему давно забытому отцу. Точно. Это знание ненадолго вернуло связь с действительностью. Максим то и дело трогал его за руку, за ногу, за свитер. Постоянно задевал, смотрел, словно переживал, что Тимур возьмет – и испарится. Или психанет и выйдет из самолета, который уже летел и делал это спокойно. Тимур не возражал, что его касались. Ему нравилось. Руки Максима были уже привычным делом, приятными, своими. Максим и пах по-домашнему. - Прости, - сказал Тимур. Он хотел предложить посмотреть вместе фильм или поиграть во что-нибудь, но сказал «прости». - За что? – удивился Максим, приподнимая брови. Он выглядел уставшим. - За то, что я порчу нам каникулы. Я не думал, что… Не думал. - Тим, не говори ерунды. Это обычная жизненная ситуация. Кем бы я был, если бы обиделся или посчитал ее тяготой? Мы что, вместе, только когда нет препятствий и проблем? Все в порядке. - Но ты устал. - И что? Устал, но хочу быть здесь. Знаешь, когда люди сидят у постели больного, они тоже хотят есть, спать и отдыхать, только не уходят. Потому что не хотят. - Тогда не прости. Тогда спасибо, - поправился Тимур. - На здоровье, Тим.

***

Тимур забыл, что не спросил отца, где тот лежал. Он позвонил три раза с интервалом в тридцать-сорок минут, но никто не брал трубку. Отчего-то у Тимура похолодели конечности. - А за сколько умирают от цирроза, если стадия уже… ну… - Тимур сглотнул и посмотрел на Максима, словно тот только и занимался тем, что целыми днями штудировал медицинские справочники. Они сидели в номере отеля, и Тимур не имел понятия, чем заняться. Максим помылся. Тимур – нет. Ему всегда казалось, что, если с его непутевым алкоголиком-отцом что-то случится, ему будет лишь самую малость грустно. Но абсолютная пустота в желудке и тяжесть в голове, как после двух бессонных ночей, говорили, что он ошибался. К смерти родственника невозможно подготовиться. Можно думать, что к ней можно подготовиться. Можно даже не любить этого родственника так, как принято по закону семейных отношений. Правда заключалась в том, что Анатолий Давыдов не сделал для Тимура в жизни совершенно ничего хорошего, но и ничего отвратительного не сделал. Тимура не били, не гнали взашей. К Тимуру относились, как к хомяку: бегает пушистое создание по своей клетке – и пусть, никому не мешает, иногда и посмотреть приятно. Поэтому ненавидеть отца Тимур не мог. А за что? За равнодушие? - Я обзвоню, наверно, больницы, - сказал Максим, потому что про цирроз ему поведать было нечего. - М? – не понял Тимур. - Ты помыться не хочешь сходить? – предложил Максим. Он смотрел на Тимура с тревогой и заботой. Тимуру чудилось, что он заболел, и за ним требовался уход. - Сходи помойся, ладно? - попросил Максим. Тимур кивнул. Он ушел в ванную с телефоном и вместо того, чтобы мыться, включил воду и принялся читать, как умирали люди от цирроза печени, вызванного алкоголизмом. Статьи, на которые он попадал, говорили, что плохо. Тимур искал хоть одну, где бы сообщили о внезапном исцелении, но почему-то такие ему не попадались. Он лишь однажды наткнулся на рекламу некого препарата и перешел по ссылке. Оказалось, что это мазь от натоптышей. Максим постучал в дверь к Тимуру через час сидения того на закрытом унитазе в поисках информации. - Ну что? - Тимур открыл дверь, ни капли не смущаясь того, что был одетым и сухим. Максим был бледным, расстроенным, и по глазам Тимур понял, что ничего хорошего сейчас не услышит. Вообще жизнь была той еще штукой. Однажды внезапно выяснялось, что чудеса – такие же выверты судьбы, как и трагедии. Ты не застрахован буквально ни от чего. Сегодня читаешь блог об эпилепсии, а завтра попадаешь в аварию и получаешь эпилепсию бонусом к сломанной ноге. Или вдруг при плановом медицинском осмотре выясняешь, что кашель каждый день – это ненормально, и нужно делать томографию легких, чтобы проверить, не засела ли там безобидная либо обидная опухоль. Недели могут тянуться обыденно, а потом у тебя бах – и умирал отец, который в общем-то и отцом был лишь номинально, но от тяжести в груди такие мысли не помогали. Должны были, но что-то сбоило в центре принятия ситуации. Где суровая логика, когда она так нужна? Не гипотетическая, основанная на гордом сослагательном «а вот я бы», а реальная. - Ну что? - повторил Тимур уже раздраженно, потому что Максим молчал и выбирал мягкую форму ответа. - Он в областной. Впал в кому три часа назад. - Так – и? Он выйдет из нее или что? Максим неуверенно пожал плечами, что в данной ситуации можно было расценивать как твердое и решительное «нет». - Врачи сказали, что шансов мало. У него терминальная стадия. Врач спросил, не сын ли это звонит. Твой отец предупредил, что ты должен приехать. - Ммм, - промычал Тимур, потому что построить внятное предложение в ответ у него не хватило фантазии. Да и что тут говорить?

***

Анатолий Давыдов выглядел совсем не так, как припоминал Тимур. Он был гораздо более старым, гораздо более болезненным. Минуло всего пять с половиной лет, а по отцу трудно было такое сказать. Болезнь сожрала его со смаком, оставив только дышащий фантик. Тимур потрогал руку отца, хотя вряд ли тот мог почувствовать. Он был совсем плох и даже не врач Тимур понимал, что финишная черта не за горами. Медики говорили в основном с Максимом, потому что Тимуру было лень отвечать или фонтанировать дружелюбными вопросами. Ему было плевать, кто куда и на какой стадии пришел. Машина времени в кармане случайно не завалялась, исправить ничего было нельзя. Краем уха Тимур все же услышал: - Ой, он так обрадовался, что к нему сын едет. Сказал мне раз пять об этом. У него, видимо, никого не осталось, да? Его и не навестил никто. Хорошо, что вы приехали. Он очень ждал. - Только не дождался, - выплюнул Тимур. Он не понимал, на кого именно злился и почему. Но злился. Ему было обидно: почему он несся сюда, а к нему, когда ему нужна была помощь, никто не бежал? И почему он чувствовал себя виноватым перед тем, кто никогда не думал о нем? Почему он не считал отца эгоистом сейчас, хотя тот именно таковым и являлся? Какого вообще черта на пороге чьей-то смерти все приоритеты вдруг менялись, словно прошлое стиралось ластиком? Оно же не стиралось – хоть три, хоть лезвиями режь. - Он не понял, что впал в кому, - сказала медсестра. - Считайте, что он заснул счастливым. Тимур хотел огрызнуться и сказать, что эта чушь собачья никого в палате не утешала, но не смог соврать. На самом деле утешала. Когда человек не мучается в агонии, а погружается в психоделическую пучину сознания, из которой вряд ли выберется, это как-то успокаивает. Никто не мучается, если спит, не мечется по кровати в бреду. Тимур присел на стул и уставился в крашенное белым деревянное окно. Он попытался прикинуть, чего никогда не узнает. Не узнает, правда ли, что отец не знал его имени и думал, что он Тимофей, а не Тимур. Не узнает, достаточно ли он напоминает свою мать. Не узнает, чем отец занимался последние годы. А зачем ему эта информация? Или снова: смерть меняет приоритеты? Максим сидел рядом. Потом принес им по стаканчику кофе. Потом снова сидел рядом. Их пока не выгоняли. Странное дело, потому как в палате было еще несколько пациентов. - Я денег заплатил дежурной медсестре, - сообщил Максим, когда Тимур задал мучающий его вопрос вслух. - Много? - Тимуру и правда было интересно. - Пока хватает, - заметил Максим туманно. Если бы его тут не было, Тимур, наверно, начал медленно, но верно сходить с ума. Реальность временами сыпалась под ногами. Тимур окунался в прошлое, как в ледяную прорубь, и выныривал, убеждаясь, что рядом Максим, а на руке Максима – подаренные Тимуром часы. Они тут, они существуют, работа и настоящая жизнь осталась в Питере, а здесь – просто временная петля, из которой они скоро вырвутся, чтобы вернуться к настоящей жизни. Максим поцеловал его, когда никто не видел в темном, мрачном больничном углу. Тимур схватился за Максима, как за спасательный круг, и рванул на себя, но Максим шикнул на него и расцепил руки. - Мы в общественном месте, Тим. Оставим эротику до номера, ладно? - Ладно, но я хочу еще, - и Тимур требовательно выкрал у Максима еще один глубокий поцелуй, вынудив оставить укус на губе в качестве якоря, привязывающего Тимура к текущему моменту. - Все будет нормально, Тим, - шепнул Максим. В общей сложности они проторчали в больнице около девяти часов. Тимур чувствовал себя грязным, немытым и плохо пахнущим. Им нужно было уйти в отель, чтобы поспать и помыться. Тимур на прощание потрогал отца за руку. Потом начала происходить какая-то дикая ерунда, как в фэнтезийном ужастике. Анатолий Давыдов смешно и нелепо расслабился, приоткрыв рот, и перестал дышать. Вот так просто. Тимур уставился на него, снова потрогал за руку, ожидая, что сейчас посыплется конфетти с потолка, потому что это было тем, что не удивило бы. Посмотрел на Максима, который уже вышел из палаты, потому что им было пора выметаться из больницы. - Макс? - позвал он, потому что ему казалось, что у него тяжелые галлюцинации. - Он не дышит или мне кажется? Тимуру не казалось. Так закончился первый день в родном городе. Придя в номер, Тимур упал на кровать и стал смотреть в потолок. Ужасная скорбь не пришла, как и чувство невосполнимой потери. Только в животе опять было пусто, тоскливо, а в голове сидел глупый вопрос: так Тимофей или Тимур?