Ed hunter

Если на год запереть психиатра в комнате с человеком, считающим себя Наполеоном,

то кто выйдет оттуда — два нормальных человека или два Наполеона?.

Стивен Кинг «Салемов удел»

      Тахикардия свободно бежит по артериям и подкладывает под сердце батут. Весёлые горки — она не платит за проезд, качая кровь вместе с разбитыми каннабиноидами. Кажется, каждая клеточка Эдди устраивает разнос телу, пока его самого колбасит от страха. Его разбудил вой собак слившихся с роем насекомых, а бесовщину внутри подняла открывшаяся рана с кровотечением в потолке.       Ему плохо, белые и кофейные пятна расползаются вместо адекватного мира — щурься, моргай, видишь одно и тоже: холодную картинку безлюдной улицы, от которой мурашки и жар. Ноги отказывают нажимать на педали, но вдавливают их изо всех сил, невозможно оторвать приклеившиеся ступни и ладони от руля. Обивку даже не клеем намазали — живую и неживую материю жестоко соединили в единую химеру.       Эдди готов верить в алхимию, но не в этот ужас.       Вообще, кроме страха он ничего не чувствует и ни о чём не думает. В этом есть своя лёгкость. Однако совсем не о такой её ипостаси он мечтал, когда мешал табак и травку чуть в похожих пропорциях. Язык до сих пор сушит, а горло хочется вывернуть наизнанку, но эти ощущения распространяются на всё тело и уже не различить, что хочется выплюнуть: лёгкие, сердце или мозг. Всё сразу. Желательно ещё расстегнуть ширинку — душно.       Задыхаться нормально, когда пытаешься уехать от цепных псов Демогоргана. Не подвергать сомнению их существование — безопасно для жизни, но не для возбуждённой нервной системы. На таких мощностях некогда думать. Да и бежать в железной коробке тоже выходит не очень. В зеркало заднего видны пасти и глаза, хочется вылететь кометой через лобовуху, потому что скорости мотора не хватает, чтобы оторваться, а тремор кричит в висках кровью делать что-то кроме расфокусированной слежкой за песочной дорогой.       На самом деле, Эдди всегда сомневается, реальность он видит в приход или сон, потому что сны такого же цвета. Потому что указатели точно также не имеют определённого направления; места повторяются, будто это пространственная петля; по дисплею не определить данные, а магнитола прокручивает кассеты неизвестных групп и песен. Можно заглушить собственной бой внутри, но нельзя выдержать давление заклинаний из перевёрнутых слов.       «Это всего лишь немецкий», — старается сконцентрироваться и увидеть дальше своего воображения.       Дальше этой кровавой дороги, пульсирующих вен вместо деревьев, клыков пасти, в которые превращаются ветки, если моргнуть. Липкий пот сковывает в футболке, руки не скользят, но влажно облизывают кожу руля. Во снах нет алого, у Эдди наверняка просто полопались капилляры, просто ударился лбом о салон на одной из кочек, он просто видит излияния в череп. Но если это взаправду в его голове, то его захлестнёт точно, он уже тонет.       Колёса зажёвывает лишь глубже в мякоть с каждой попыткой дёрнуться. Газ безрезультатно, на уровне инстинктов и истерики вжимается, стукается, щёлкает будто уже давно сломан. Рёв машины слабый, испуганный, надрывный. Будь его минивэн животным, сейчас бы точно притворилась мёртвым зайцем, выдавая себя лишь дёрганным хвостиком и ушками.       Секундная сила позволяет вытолкнуть дверь и, повиснув на ручке, упасть в вязкую почву коленями, погружая носки кед в кровавое месиво. Ему бы подняться и бежать, но его передёргивает от мысли, что нужно дотронуться ладонью и оттолкнуться. Лишь миг, костяшки скрывают в нитях, будто переваренных с кишками волосах; пальцы путаются, но вырывают с корнем, когда ступня скользит и отталкивает с низкого старта тело.       Потому что когда Эдди поднимает глаза с серо-красного дна, натыкается взглядом на выпученные заплывшие глаза. Они не рассматривали, в них не было мысли, морда со слипшейся шерстью, как чучело ввинчивало, дырявило внутренности фантомными иглами.       Эдди кажется, что от цербера на сбежать, он всегда дышит в шею, капает слюной между лопаток, под мышки и режет когтями рёбра. Эдди кажется, что охота на него объявлена давно, и стоит ему только остановиться, он подлетит и не упадёт. Ведь Эдди настолько боится упасть, что не умеет — все кости точно переломает.       «Главное, не спотыкаться», — старается смотреть под ноги, но видит только телевизионные шумы.       По секретным тропам Дастина, по обломкам мечей и мечт за щит.        Капли с дырявого моста разбиваются эхом. Эдди разжимает кулак и выпускает пучки тёмно-зелёной травы, вместо ожидаемых сосудов. Кровь только под ногтями и на коже полумесяцами. Боль не выпускает, не открывает двери из кошмаров, потому что во сне не чувствуешь ничего физического. Фырканье койота, бежавшей за ним, и лёгкий прыжок за полудохлой рыбой на мелководье.       Из кроссовок выливается лужа, убегая ручейком между камней к реке. Рука леденеет, бестолково смывая грязь с белой подошвы. Через дырку на носке выглядывает чёрный, отбитый в детстве палец, когда Эдди свалился с лунного дерева. Его тогда снова понесло от скуки и обычности остальных. Стив, имевший весь комплект зависти подростка, стал воплощением всех ненавистных вещей: обычная работа, отсутствие тусовок и такие же жуткие друзья батаны.       Но почему-то именно они не придумывают себе развлечения: те сами их находят.       И самое бесящее: Стив счастлив в тишине и спокойствии, но не убегает от тревог, наоборот, лезет на рожон вперёд грудью защищать. Бежит за ним.       Хотя счастлив без него.       Поэтому хочется просто зарыться в эти камни и никогда больше не встречаться с его глазами и…       — И пошёл ты, Стив Харрингтон, — «потому что Нэнси не тупая, чтобы выносить укурыша на своей спине, — срывается, со всей злости кидая отполированный кроссовок в речку, — как и он», — Эдди подсказывается на выступе, прикладываясь копчиком и съезжая по колени с осеннюю ледяную воду, — на хуй.       — А, — понимающе       опять.       — Рассвет встречаешь, — кивает, стоя над развалившимся злым растрёпанным чёртом. — А у меня вот пробежка.       Опять нашёл.       — Ну беги, — ведёт носом на крутой подъём к мосту.       — Я потерялся и не знаю дорогу, мне нужна твоя помощь.       — Я стираю вещи.       — А.       Стив продолжает всматриваться в рассвет, не обращая внимания на отсутствие телодвижений Эдди. Сколько бы он не прикидывался мёртвым, вряд ли он таким когда-нибудь окажется. Этот таракан самый живучий из всех, которых знает Стив.       Эдди кардинально противоположного мнения о Стиве. Очень странное дело: Стив ещё не сдох, хотя Эдди сейчас уже пару раз помолился и дьяволу, и панку, и металлу, и святому Айрон Мэйдену.       Это не зависть: «раз не мне, значит, никому». Просто снизу ноги Стива ещё длиннее и худее, шея полностью открыта, а за задранным подбородком не видно лица. Недавно Эдди пожелал зарыться в камни и не видеть чужие глаза, может, Эдди супер удачлив?       — Я подожду. У тебя галоша уплывает, — следит за всплывшей обувью, которую понесло течение, но из кустов выскакивает знакомый койот, цапает кроссовок и скрывается на другой стороне. — Неудача какая, — поднимает бровь, — придётся тащить тебя до машины.       У Эдди навязчивая мысль раскроить себе череп о камни под лопатками.