Крепостная: другая сторона

Уже ночью Григорий приехал вновь в дом, уже с доктором. Он был вынужден ждать за дверью, пока тот не вынесет свой вердикт. Было не по душе мучиться ожиданием, не понимая до конца, в чём дело. Нога ужасно болела, было невыносимо держаться, лишь стиснутые зубы смиряли поток новой ломоты. - Григорий Петрович, - врач до сих пор осматривал дом, затем полностью вышел из комнаты и решил сказать всё, как есть, - не буду таить. У бедняжки была серьёзная травма стопы, это, могу сказать, могло стать ужасной трагедией для её нынешнего положения.. - Говорите толком, я не понимаю. - Катерина беременна. После этих слов Григорий застыл во времени. Пелена накрыла его очи, на мгновенье он задрожал от неожиданности, услышанное привело его в сильное смущение и ступор. А доктор продолжил: - Срок небольшой, всего месяц: отсюда и из-за травмы — такой упадок сил, ухудшение аппетита, жар. Он сделал глубокий вдох, тяжкий и медленный. - А ей, ей вы сказали? - Нет, она уснула. Не стал более тревожить девушку. - Прошу вас сохранить это в тайне, Семён Аркадьевич. - Он говорил об этом тихо, держась за больное место в ноге. - Безусловно, Григорий Петрович. Как нога? - Он стал доставать несколько ампул из своего ранца. - Вот, возьмите. Вижу, вы сильно напряглись. Вам надо бы поспать. - Спасибо. Проведя ночь рядом с Катей, Григорий вдруг почувствовал что-то, что переворачивалось внутри него. Первую половину сумрака он думал лишь о последствиях, о плохом и ужасном, а когда не выдержал, стал смотреть на красавицу, что сладко посапывала в постели, то понял, что ему стоит смириться с новизной. Пан принял лекарство, после морфина ему стало намного легче, он довольно быстро протрезвел из-за свежего воздуха и на утро был шелковым. Катя ощутила, словно маленькое перышко щекочет её лицо, а когда открыла глаза — увидела пальцы Червинского, тонкие и нежные, он водил ими по её щеке. - Доброе утро, Катя. - Улыбнулся он. - Доброе утро. - Послышался ответ, девушка потянулась и почувствовала себя намного лучше. - Доктор сказал, что моя нога почти зажила, но не объяснил остального. Вколол какое-то лекарство. - Не бери в голову. Всё хорошо. Она не стала задавать вопросов, так как одной ногой всё ещё была во сне. С ходу, позавтракав, Катя решила почитать, а Григорий, во что бы то не стало, хотел рассказать первому человеку о случившемся. Ему нужен был совет и помощь. Этим человеком оказалась Павлина. Он видел в ней лицо, которому можно было довериться даже ему, такому мерзкому и корыстному человеку. - Что случилось, Григорий Петрович? - Она хлопотала по кухне, а тот ждал, когда все остальные девки покинут помещение. - Мне нужно поговорить с тобой. Ступай ко мне в кабинет, как закончишь. - Слушаюсь, пан. По пути он встретил Натали, которая безответно скучала по своему мужу. Она бродила, словно призрак, лишь его присутствие дало ей каплю сил. - Григ, ты ведь даже не поздоровался со мной. - Родная моя, - улыбнулся он, подойдя ближе, чтобы обнять, - прости, совсем забегался. - Позавтракаем вместе? - Конечно! Попроси Марко, чтоб распорядился, а я пока с делами покончу. - Хорошо. Пани не хотела отпускать его руку, слегка улыбнувшись, она разошлась с мужем по разные стороны, в надежде, что совсем скоро они увидятся. Тем временем, Павлина, как и обещалась, наведалась к пану в кабинет. Она потирала свои руки о свой фартук, попутно вытирая и пот со лба от жара печи. - Вы просили зайти, Григорий Петрович. - Да, - он промолвил спокойно, указывая ей на стул, - присаживайся. Она замолчала, присела, стало тревожно на сердце: - Что-то с Катрей? Ну не молчите же! Его взгляд зафиксировался на одной точке, пока тот не пришёл в себя. - Катерина ждёт ребёнка. - Что? - Удар мгновенно охватил тётку Павлу. Она не могла поверить в услышанное. - Что вы такое говорите, пан? Глаза Григория были наполнены смятением, даже страхом. Он был похож на ребёнка, который провинился и должен понести наказание. Он виновато опустил голову вниз, схватившись руками за кудрявые волосы, ворошась в них, пока та не завелась. - Как же вы могли?! Она ж дитё совсем ещё! - Не вопи! Я не за этим тебя сюда позвал. - А зачем же ещё?! Ваша жена носит вашего ребёнка под сердцем, а вы обрекли Катю на жизнь во грехе! Павлина не могла кричать на него, не могла приказывать, она лишь осуждающе и по взрослому смотрела на этого мальчишку, видя именно в его поступке потешность, безответственность. Пытаясь совладеть с собой, та вдохнула поглубже, думая только о Катеньке. - Катра про то знает? Иль вы её замучили, что та молчит, як рыба?! - Не знает она ничего. Я и подумал, - его взор упал на неё, - может ты про всё ей расскажешь? - Я?! - Удивилась женщина, положа руку на сердце. - Эй, нет, Григорий Петрович, вы сами эту кашу заварили — сами и расхлёбывайте! Не дай боже узнает про всё это ваш батюшка, а о пани вы подумали? - При чём здесь отец!? Это никого не касается. - Нет уж, голубчик мой, - она строго посмотрела прямо в его глаза, что даже тот, слушая, озверел, а после и испугался, как котёнок, растопырив глаза шире, - кому много дано, Григорий Петрович — с того много и спросится. Вы сами окутали себя этой страстью, так теперь придётся пожимать. - Что ты несёшь такое? - Не слушали вы меня, когда я предупреждала вас про всё это. Жаль, Анны Львовны нет, царствие ей небесное, голубушке. - Павла истерически пробурчала те слова, вытирая слёзы. - Она бы спросила вас за это по полной! Больно было слышать Григорию те слова, он не мог и повысить голоса на Павлину, как вдруг почувствовал присутствие своей матери где-то поблизости. Стало так больно и так стыдно, хотелось зарыться в земле и остаться там, пока смерть не избавит его от тех страданий, что он создаёт сам. - Я лишь прошу тебя о помощи. Ты должна помочь мне! Будь рядом с ней. - Тогда вы поставите при кухне Галю. Буду уезжать проведывать Катю, она будет там помогать. - Заявила она строгим голосом. - Что за Галя? - Та девка, что замуж вышла месяц назад. Яшка, проклятый бес, прогнал её, а мужа её забрали в рекруты. Ей совсем тяжко, кручинится она. - Пусть работает, коль ты так считаешь правильным. - Взмахнул он рукой. - Но ты сейчас же поезжай к ней. Я не знаю, скажи ей обо всём. Его глаза были на мокром месте, едва ли Григорий мог усидеть на своём стуле. - Добре, пан. Григорий провёл оставшийся день с Натали, явиться к Кате он страшился, трусил. Боялся посмотреть ей в глаза. Он вспоминал, как та корила себя за их связь, пусть и стала ближе к нему потом же; вспоминал, и строго винил себя, думая о её реакции, её глазах и чувствах. - Катенька, как ты? - Спросила Павла, укладывая соления и сладости на кухонный стол, пока барышня укладывала свои волосы. - Уже лучше. Аппетит, кажется вернулся, Павлуся! - Радостно промолвила она, подбегая к женщине и крепко обнимая её. Та поглаживала девушку по спине, думая, как же сказать ей обо всём, что пан наказывал. Павлина тихонько мотала головой, будто бы что-то внутри останавливало её, но не могла утаивать того от родной души. Она в сотый раз упрекала лишь себя в том, что случилось с Катей. Карала себя за то, что не рассказала вовремя обо всём Анне Львовне, ведь тогда бы могло всё обойтись по другому. - Что с тобой такое? - Давай присядем. - Её руки оставались рядом с коленями крепостной, а глаза смотрели лишь на Катю. - Катрусь, ты только ни о чём не кручись. - Да говори же, прошу! Что-то с батькой? Что, Павлусь?! - Нет, нет. Ты под сердцем носишь дитя, девочка моя. Та замолчала, не спросила, не сказала ни слова. Её глаза стали в мгновенье мокрыми, но слёзы не выступали. Ручонки потянулись тотчас к животу, она положила к нему свои руки и стала смотреть лишь туда, не осознавая, что происходит. Наступило неверие в то, что происходит это всё на самом деле. Катерина почувствовала меркнущее сознание, в секунду свело челюсть, а в ушах даже появился шум, лёгкий, но напрягающий. Стало так стыдно за то, что она стала вспоминать и ощущать. Павлина смотрела на девушку с сожалением, с горькими слезами за то, что так сложилась её судьба. Это был какой-то паралич воли, чувство оглушённости. - Деточка, не рви себе сердце, умоляю! И только не нервничай! - Как же мне теперь, Павлусь? - Тихо прошептала она, так спокойно сомкнула губы. - Что мне теперь делать? - Сдюжим, солнце моё, всё сдюжим и стерпим. Иди ко мне. От поцелуев Павлины ей становилось на каплю легче, теплее и уютнее. Она чувствовала себя той же маленькой девочкой, которую Павлина целовала перед сном, читая детские сказки. - А как он? Как Григорий Петрович, узнав, обо всём этом? Он же мне не сказал ни о чём, уехал.. - Русоволосая со страхом вздохнула. - Испугался пан. Не бери и в голову его. Кабы ничего плохого не случилось со всем этим. Пани совсем на себя не похожа. - Что с Натальей Александровной? - Так-жш..Шеферчиха померла. - Лидия Шефер? Но..как? - Вскликнула она. - Ох, Катра, ничего не знаю про то, - она тяжко вздохнула, пытаясь не думать о плохих вещах, - поговаривают, убили её. Наталья Александровна теперь и сама ходит, як призрак, туда-сюда. Катя прикрыла уста рукой, ощущая невообразимый страх после услышанного. - Бог ей судья, но и она не заслужила такой участи.. Натали, должно-быть, очень тяжело. - Так, ладно! Пойдём. Я приготовлю тебе поесть, негоже так, ты столько дней голодная ходила. А тебе теперь положено и питаться правильно, поняла меня? - Да.. Слова Катерины были такими неуверенными, но её рука уже вовсю находилась рядом с ребёнком. Она думала о предстоящей встрече, которая, рано или поздно, должна была состояться у них с Григорием Петровичем. Она представляла, что будет теперь, когда они оба в курсе случившегося? О чём они будут разговаривать? И что скажет он? Тем временем Наталья решилась на тот разговор, что откладывала последние дни. Она села рядом с мужем в курительной комнате, где он что-то заинтересованно читал, после чего начала первой: - Григ, я должна поговорить с тобой. - Я весь во внимании, Натали. Что такое? - Отложив книгу в сторону, он посмотрел на жену, удобно расположившись в кресле. - Как ты смотришь на то, чтобы мы продали этот дом и переехали отсюда? От услышанного ему стало не по себе. Он напрягся, отчего и придвинулся к ней ближе, не отводя своего взгляда. - Прости, что..? - Я подумала о том, что здесь нам всё напоминает о каких-то плохих вещах, милый. Не стоит ли забыть всё это и переехать в какой-нибудь другой город? К примеру, в Петербург, или даже Киев? - Натали, к чему это всё? От чего твою голову посетили эти мысли? - Ах, Гриша, я всего лишь подумала, что нашему малышу было бы неплохо родиться в хорошем месте. Там, где у нас будет новая, хорошая жизнь. Он даже усмехнулся от удивления и злости, думая, что ей ответить на эти слова более безболезненно. Отложив сигару в сторону, он посмотрел на жену снова. - Послушай, душа моя, продавать этот дом я не намерен. Что за глупый бред? - Я просто.. - Ты просто говоришь о немыслимых вещах! Как мы можем сейчас всё бросить? Вот-вот зима настанет, а мы переезжать? Так ещё, подумай о непомерной сумме. - Но ведь за этот дом будет приличная цена, мы сможем купить что-то более стоящее и лучше! Поверь, любимый, - она попыталась поцеловать пана в щеку, улыбаясь во весь рот, - там нам будет намного лучше, нежели здесь. Там свет, высшее общество, большие перспективы! - Этот дом, как и всё тут — приносили огромный доход на протяжении всего времени, что говорить об одной Червинке, а ты подумала о моих чувствах? Здесь рос я, меня растила тут матушка, когда-то это был и её дом, к каким чертям я продам это?! - Тебе придётся выбрать, - тон Натали стал ниже, явно её голосок прорезался, и характер давал о себе знать, - наше благополучие и спокойствие с ребёнком? Или же уныние здесь, в этой глуши?! После этих слов он в миг встал с места и выпил рюмку коньяка, всё это сопровождалось его молчанием, ведь Григорий сдерживал свой гнев. Его было сложно сломить, а когда он насытился вкусом чудного напитка, он развернул голову к жене: - Настолько вы глупы, что ставите меня перед таким вот выбором? Наталья Александровна, я вынужден вас разочаровать: мы никуда отсюда не уедем, на этом можно поставить точку. Вынужден покинуть вас. Хлопнув дверью, он знал, куда направит свой путь. Павлина приехала в Червинку, но разминулась с паном. Мужчина направлялся к своей зазнобе, что, на удивление, ждала его, пожалуй в первый раз за столь долгое время. Катя ходила из угла в угол, не находя себе места. Она чувствовала, как её сердце вырывается из груди, как ползёт вверх, создавая ком в горле. Онемение, неспособность связно излагать мысли — это то, что она не могла перестать ощущать. Открыв окно, чтобы проветрить комнату, ей стало полегче, а когда она услышала знакомые до дрожи шаги, то мгновенно стала набирать темп, чтобы встретиться с ним, как можно скорее. Их взгляды встретились, оба людей молчали, держа все свои мысли и чувства всё ещё внутри себя. Катя застыла, как только увидела его, её чувства, что она пыталась держать внутри, пытались вылезти наружу. Она не прятала их, ведь вначале их истории не было и их зарождения. Хотелось вскрикнуть, расспросить его обо всём, обозвать и оттолкнуть за то, какой сделал её жизнь Григорий, но она не могла пошевелиться. Гриша судорожно глотал воздух, казалось, его было так мало. Такой сильной связи и притяжения он не чувствовал ни к одной женщине на свете. Хотелось подбежать к ней в ту же секунду, сказать так много, подчиниться, упасть ей в ноги, подбирая подол платья и целовать всю, признавая своё поражение, однако даже это он боялся совершить. Девушка сделала шаг первой, а увидев это, Григорий не стал стоять более на одном месте. Он приблизился на шаг к ней, став ещё ближе, пока та сама не бросилась ему в объятья, продолжав молчать. Она свесила свою маленькую головку на его плечо, смотря в дальний угол, но видела Катя ни мебель, ни украшения, что висели на стенах, а его образ, который плыл перед глазами, образ нерождённого ребёнка, что она держала у себя в животе, о будущей жизни, которая представлялась невыносимой и страшной. Она всё ещё не могла дышать свободно, не могла не оглядываться назад, и всё ещё боялась смотреть вперёд. Григорий стал аккуратно и даже боязливо проводить своими руками по её волосам, она чувствовала его лёгкое дрожание, на что пыталась не обращать внимания. Он зажмурил свои глаза, пока Катерина не вырвалась из этих объятий. Она приковала свой взгляд к мужчине, к этому кудрявому господину, чьи усы так сильно кололись при поцелуе. - Я жду вашего ребёнка, как мне теперь известно. - Её шепот был таким волшебным, пугающим. То ли она заплачет, то ли станет кричать, ссориться? Было непонятно, он продолжал смотреть на неё, молча, но в его взгляде было описано всё. Её слова завораживали Григория, пленили ещё больше, чем красота. На секунду Червинскому казалось, что он под действием лекарств и, всё это ему мерещится, пока она не потянулась к нему. Это было так сладостно и прекрасно, ощущать кончик её носа под своим, ноздри его были трепещущими от напряжения и страха, что же будет дальше. Обхватив её круглое личико сильными руками, он аккуратно стал отталкивать девушку к стене, создавая для неё опору. Отбросив трость в сторону, он обвил её лицо и шею обеими руками, продолжая вдыхать запах кожи Катерины, еле прикрывая свои глаза. Он и не мечтал о том, что произошло с ними двумя, даже не мог задуматься на минуту о том, что теперь ожидало их. Поцелуй наступил одним разом, он был настолько страстным, что невозможно было набрать нового воздуха. Они обжигали друг друга теплом. Слезинка скатилась по щеке девушке, приземлившись на его пальцы. Это Григорий почувствовал сразу, но не желал останавливаться, он целовал на этот раз нежно, без грубостей и злости, без пошлых представлений и желаний, целовал её, как в последний раз. - Я теперь сделаю всё..всё, что ты захочешь, слышишь?! - Он прошептал эти слова прямо в губы Кате, так, что та подняла глаза на своего пана и смиренно кивнула головой, прося ещё. Он целовал её, и она тонула в жаре и чувственности мужчины. Через мгновение она лежала в постели с обнажённым телом, она лежала в кровати, словно в огне. В его огне, который овладевал ею. Он не просто целовал, он утверждал своё право собственника. Настойчиво завладевал её ртом, словно жизнь его зависела от их поцелуев. Лизал и покусывал, и пробовал, всасывая её нижнюю губу, захватывая её своими зубами. Его руки были на её грудях, и её кожа изнемогала от потребности там, где он её касался. Он целовал её долгими, глубокими, нежными и медленными поцелуями, а потом — жёсткими, наказывающими и быстрыми. Девушке нравилось это чувствовать теперь. Словно тончайший фарфор, нежнейший фарфор, потом он будет наказывать её жёсткими поцелуями за то, что она была таким совершенством, была всем, чего он не был достоин. За ту способность удивляться, которой она ещё обладала, за то ощущение чуда, которое она заставила его однажды вспоминать и не забывать ни на секунду. Будучи мужчиной, ему нужно будет знать, что она нуждается в нём. И он будет целовать каждый дюйм её шелковой кожи, медленно скользя по ней. Потирая кожу своим колющимся подбородком до тех пор, пока тело не станет определённо твёрдым, где будет огромное скопление мурашек, покусывая нежно её шею, он переместил эти поцелуи к её сладкому женственному жару между ног, где будет пробовать на вкус этот напряжённый чувствительный бутон. Его сильные поглаживания, что стали быстрее и быстрее, пока она не выгнулась под ним. Но она всё ещё не будет достаточно необузданной для него. И Григорий плавно скользнул в неё своим пальцем. Найдёт то местечко, одно из тех нескольких особенных, что доводят женщину до исступления. Почувствует, как она судорожно сожмёт его. Почувствует её голод. Затем извлечет палец. Поглощая. Упиваясь. Утопая в её сладости. - Пожалуйста! - закричала Катя, выгибая спину, изгибаясь всё больше и больше, умоляя его прикоснуться к ней. Григ маячил над ней, и не думал отстраняться на сантиметр, его твёрдое тело отливало золотом в огнях камина, капельки пота мерцали на его коже. Она тянула его ближе к себе, лишь бы снова почувствовать уста на вкус, почувствовать его тепло рядом, словно он никуда и никогда не уйдёт. - Чего ты хочешь? - Спросил он, также пылко и томно. Его ухмылки не было, был серьёзный взгляд, который испепелял. Этот сверкающий взгляд бросал ей вызов, призывал осмелиться хотеть, осмелиться говорить о тех вещах, о которых она никогда не говорила вслух. О тайных фантазиях, что скрывались в её женском сердце. Фантазиях, которые, как она знала, он будет только счастлив осуществить; все — до единой. - Пожалуйста! - закричала она, не зная, как выразить это словами. — Всё! Его ноздри раздулись, и он втянул воздух, резко, и она вдруг засомневалась, не попросила ли она чего-то более опасного, чем знала. - Всё? - промурлыкал он. - Всё, чего я только захочу? Всё, что я мечтал сделать с тобой? Ты больше не ставишь условий..не сопротивляешься. – Его губы не исчезали с той прекрасной шейки. Удар сердца, потом ещё два. Она не скажет, что он нужен ей. Что она готова отдать ему всё. Он направит все годы своего мастерства — все те годы, когда он с холодным сердцем страстно занимался любовью с женщинами, которые не хотели от него ничего, кроме его тела — на роскошные изгибы Кати, на местечки под её коленями, на внутреннюю часть её бёдер, омывая каждый их дюйм своим языком. Он перевернёт её на живот. Вытянет её руки над её головой, ухватив их своей рукой, покусывая ее затылок. Он будет скользить губами вниз по её позвоночнику, щедро уделив внимание своему любимому местечку, изящному, чувствительному своду, где женская спина переходит в ягодицы, потом будет целовать каждый дюйм других участков её тела, наслаждаясь плачущими стонами. Он вздрагивал, когда она сжимала его плоть, и учащал дыхание. И Катенька не могла понять, что чувствует - боль или наслаждение, однако не прекращала своих движений. Кожа его была такой горячей под ее ладонями, дыхание становилось все лихорадочнее... Она изнемогала под ним от жара, стараясь схватить хоть глоток воздуха. Наконец наступил момент, когда вновь перевернул её, сжал ее руки и, закинув их ей за голову, приподнял свое тело над ней. Сердце ее билось бешеными толчками. В полумраке ей показалось, что он словно вырос и стал огромным, как изваяние. Волосы рассыпались по его плечам подобно облаку, глаза потемнели, как небо перед грозой. Его глаза... возможно, в этом были виноваты отблески свечей, но в их черноте полыхали кроваво-красные огни. Когда он снова накрыл ее тело своим, Китти издала низкий болезненный вскрик. Простонав, он замкнул ее губы страстным поцелуем восставшего из ада любовника, и ни одна мысль уже не тревожила ее, растворившуюся во взорвавшемся в ней экстазе, насыщающим удовольствием каждый дюйм ее изнемогающего тела. Радость переливалась внутри Григория. Он сумел овладеть ее телом, не отняв завещанную Богу душу. Впервые он ощутил в себе победу человека над монстром. Это было прекрасное ощущение, но слишком короткое: вслед за ним почти тут же явилось жестокое раскаяние, потому что в бездонных глубинах того, что было когда-то его сердцем, таким же непорочным и чистым, он знал, что сделал это с столь чистым созданием, принадлежавшей лучшей жизни и свету. Чувствовал, что она не заслуживает всего этого из-за него.