Всё началось с железной дороги

      Они лежали на смятых огуречных грядках, облепленные пеной и землёй, и не могли перестать смеяться. Дыхание сбилось, животы болели от смеха, а в глазах стояли слёзы — не от горя, а от настоящей, детской радости.       Арсений первый пришёл в себя. Он откашлялся, попытался придать лицу привычную строгость, но это не удалось — уголки губ предательски дёргались.       — Ну что, Шастун, вы довольны? Мои туфли теперь навсегда пахнут укропом. — Он показал на свои дорогие мокасины, испачканные в грязи.       Антон, всё ещё хихикая, сел и ткнул в него пальцем.       — Зато вы теперь официально прошли обряд посвящения в деревню! Без обратно! — он встал, отряхивая штаны, и протянул руку Арсению. — Давайте, помогу. Хотя... вам очень даже идет этот образ «разгневанного огородного пугала».       Арсений взял его руку, но вместо того, чтобы просто подняться, слегка дёрнул её на себя, заставив Антона наклониться ближе.       — Запомни, пугать я умею куда лучше, — произнёс он тихим, но тёплым голосом, в котором не было ни капли угрозы, только намёк на будущие шалости. — Но тебе... почему-то сдаюсь без боя.       Они замерли на секунду, глаза в глаза, разделенные лишь сантиметрами и запахом мокрой земли. Антон первый отвёл взгляд, покраснев, но улыбка не сошла с его лица.       — Идите оба мыться! — донёсся с крыльца голос Антонины. — И потом за шашлык! Толя уже угли разводит!       Арсений наконец поднялся, всё ещё держа Антона за руку.       — Что ж, приказ получен. Где тут у вас... освежиться можно? — спросил он, наконец отпуская его ладонь.       — Душ во дворе есть. Я вам полотенце принесу и... э... одежду. — Антон вдруг осознал, что Арсений весь мокрый и грязный, а его вещи в машине. — Только она будет моя, надеюсь, вы не против.       Арсений окинул его взглядом с ног до головы, оценивающе, но без намёка.       — Согласен. Но если это будут те самые роликовые леггинсы, я всё-таки вызову вертолёт МЧС.       Антон фыркнул и повёл его за собой к маленькой деревянной пристройке с баком для воды на крыше. Через минуту он вернулся с полотенцем и сложенной одеждой.       — Вот. Можете здесь. Я... я подожду там. — Он кивнул в сторону дома и хотел уйти, но Арсений остановил его.       — Антон. — Он взял у него вещи. — Спасибо. Я... давно так не смеялся.       И он зашёл в душ, закрыв за собой дверь.       Антон остался стоять рядом, прислонившись к стене дома. Он слышал, как включилась вода, и представлял себе... Нет, он пытался не представлять. Он просто смотрел на пар, идущий из-под двери, и улыбался как дурак. Его сердце билось чаще не от страха, а от предвкушения. От того, что будет после. После душа. После шашлыка. После этого странного, невероятного дня.       А из-за двери доносился низкий, незнакомый голос — Арсений напевал какую-то мелодию. Это было самой неожиданной и самой трогательной деталью за весь день.       «Ужасно... Чем я занимаюсь..» — самого себя критиковал Антон.                                           *****       Арсений вышел из душа в одолженной одежде Антона. Футболка была чуть мала, подчеркивая его плечи, а спортивные штаны сидели как-то слишком просто на нём, привыкшем к дорогому крою. Они с Антоном молча поменялись местами у двери в душ.       К шашлыкам Арсений вернулся другим. Он не шутил громко, но подливал чай Антонине, слушал Толю и даже помог Милане почистить кукурузу. Он был тихим.       Когда стемнело и семья разошлась по домам, они остались вдвоём у догорающих углей.       — Спасибо, — неожиданно сказал Арсений.       — За что? — удивился Антон.       — За сегодня. За... это. — Он обвёл рукой пространство вокруг: тёплый воздух, запах дыма, звёзды над головой. — Я забыл, когда последний раз просто... жил.       Антон молча кивнул. Он понимал.       — Знаешь, я ведь в детстве тоже в деревне у бабки лето проводил, — вдруг сказал Арсений.       Бабка — не бабушка. Видно было, что слово даётся ему непривычно.       — Кур кормил, дрова колол. А потом... всё закончилось.       Он не стал уточнять, что именно «закончилось». Смерть родителей? Детство? Вера в людей? Антон не спросил. Он просто слушал.       — А ты знаешь, как стрелять из рогатки? — неожиданно спросил Арсений.       — Конечно! Я чемпион двора по охоте на банки! — оживился Антон.       — Врешь. Я чемпион. — В голосе Арсения снова зазвучал тот самый азарт, что и во время водной битвы.       — Сейчас проверим.       И они пропали в темноте огорода, оставив тлеющие угли, чтобы искать шишки и старые консервные банки при свете телефона.       А через час, грязные, запыхавшиеся и живые, они сидели на брёвнах и спорили, кто из них попал в банку с большего расстояния.       — Ладно, ничья, — сдался Арсений. — Но завтра реванш.       — Боюсь, я снова буду вынужден вас победить, Арсений Сергеевич. — Антон сделал серьёзное лицо.       — Арсений, — поправил он. — Просто Арсений. Для тебя.       И в тишине ночи это прозвучало громче любого признания.       — Так, спать пора, голубки вы ненаглядные! — вдруг нарушила тишину Антонина. — Вот только, видимо, вам опять обоим придется душ принять. Вы откуда такие грязные?       — Да вспомнили детскую игру, соревновались, — рассказывал Антон, поглядывая на Арсения.                                           *****              После душа Арсений и Антон оба зашли в дом, и Антонина тут же начала:       — Из всех комнат свободная только у Антона, Арсений Сергеевич! — Шастун покраснел, прикусывая губу.       — Понял. — Спокойно отреагировал Арсений.       На этот раз Антон пропустил мужчину в свою комнату. Шастун всë это время ощущал себя неловко, опять фантазии навалились.       Арсений медленно прошёлся по комнате, его взгляд скользнул по полкам с детскими фотографиями, книге о роллер-спорте на прикроватной тумбочке и старому плюшевому медведю на стуле. Уголки его губ дрогнули.       — А тут уютненько! — повторил он, и на этот раз в его голосе не было насмешки, только лёгкая ностальгия.       Антон стоял посреди комнаты, будто на экзамене, и пытался угадать, о чём думает этот человек.       — Спасибо... Всё детство тут.       Арсений кивнул и, подойдя к креслу в углу, снял с него того самого медведя с оторванным ухом.       — А это кто?       — Миша... друг детства, — смущённо пробормотал Антон.       — Приятно познакомиться, Миша, — с невероятной серьёзностью произнёс Арсений и усадил медведя обратно, бережно поправив ему лапу.       Потом он повернулся к Антону, и его выражение лица сменилось на более собранное.       — Я буду спать в кресле.       — Что? Нет, вы... ты... гость. Я на полу могу.       — Антон, — Арсений посмотрел на него прямо. — Я приехал не для того, чтобы отнимать у тебя кровать. Мне и тут нормально. — Он похлопал по спинке кресла.       — Но это же неудобно! Вы... ты же такой большой... — Антон запнулся, осознав двусмысленность, и покраснел ещё сильнее.       Арсений усмехнулся.       — Спал и в худших условиях. Армейская койка, например, в сто раз жёстче. — Он помолчал, глядя на растерянного Антона. — Я не хочу нарушать твои границы. Ты здесь у себя дома. Ты должен чувствовать себя в безопасности.       Эти слова повисли в воздухе. Для Антона они прозвучали как прямое продолжение их дневного разговора с дядей Толей.       — Я... с вами... с тобой... я в безопасности чувствую, — тихо, почти шёпотом, выдохнул он и тут же отвернулся, делая вид, что ищет что-то в шкафу.       Арсений замер на секунду, потом медленно присел в кресло и настоял:       — Это хорошо. Но я посплю тут, — мило улыбнулся он.       Арсений разглядывал фотографию на стене: лет десять назад, Антон-подросток с золотой медалью на шее и сияющими глазами.       — Это какая-то олимпиада?       — Да... первая серьёзная победа.       — А почему не пошёл в профессиональный спорт? — спросил Арсений, и в его голосе не было осуждения, только искренний интерес.       Антон замолчал на секунду, поправляя одеяло.       — Нужно было выбирать: или спорт, или стабильность. Помогать бабушке. Бухгалтерия — она хоть и скучная, но надёжная. — Он пожал плечами. — Не все могут позволить себе роскошь быть лидерами в том, что любят. Хотя сейчас я могу попытать удачу.       Арсений внимательно слушал, его взгляд стал тяжёлым и понимающим.       — Лидерство — это не про роскошь. Это про ответственность. Иногда — за других. Ты сделал выбор лидера. Пусть и в другой форме. Я, например, никогда не хотел быть лидером. Просто... так вышло. Пришлось.       Он устроился в кресле, закинул голову на спинку и закрыл глаза, демонстративно показывая, что разговор окончен. Антон, сдавшись, лёг на кровать и выключил свет.       Комната погрузилась в тишину, нарушаемую только их дыханием. Антон ворочался, не мог уснуть. Он видел силуэт Арсения в лунном свете, падающем из окна — неподвижный, но неестественно прямой даже во сне.       «Боже, он даже спит, как на посту» — с тоской подумал Антон.       Прошло несколько часов. Антон дремал урывками. Под утро он открыл глаза и замер.       Лучи восходящего солнца пробивались в окно и падали прямо на Арсения. Он наконец-то уснул по-настоящему. Его тело обмякло, голова склонилась набок, а руки бессильно лежали на подлокотниках. Лицо, обычно собранное в жёсткую маску, было разглажено сном и выглядело удивительно беззащитным. Он сопел совсем тихо.       Сердце Антона сжалось от какого-то щемящего, незнакомого чувства. Он не нарушил его границы. Он просидел всю ночь в неудобном кресле, лишь бы тому было комфортно.       Антон тихо, как мышь, поднялся с кровати и подошёл к нему. Он не думал, просто шёл на поводу у какого-то внутреннего порыва. Он смотрел, как солнечный свет играет в тёмных волосах Арсения, золотит его ресницы и смягчает линию скул.       Он медленно, боясь дышать, протянул руку и кончиками пальцев коснулся его волос. Они были удивительно мягкими.       Арсений мгновенно проснулся. Но это было не резкое движение, не вспышка агрессии. Его глаза просто открылись, и он посмотрел прямо на Антона — спокойно, без удивления, почти что узнающе. Он не дёрнулся, не отпрянул.       Они замерли в тишине. Рука Антона всё ещё касалась его волос.       — Всё в порядке? — тихо, охрипшим от сна голосом, спросил Арсений. В его интонации не было ни гнева, ни напряжения. Только усталая забота.       — Да... просто... — Антон отдернул руку, будто обжёгшись, но Арсений медленно поднял свою и накрыл его ладонь своей.       — Уже светает, — констатировал он факт, не отпуская его руку. Его взгляд блуждал по лицу Антона, будто изучая его при новом свете. — Я, наверное, страшный на вид.       — Нет, — тут же выдохнул Антон. — Совсем нет.       Арсений слабо улыбнулся, и его пальцы слегка сжали ладонь Антона.       — Спасибо, что не оставил меня одного вчера. — Это прозвучало так искренне, что у Антона перехватило дыхание.       В этот момент снаружи послышался голос Антонины:       — Мальчики, завтрак готов!       Они вздрогнули, и Арсений отпустил его руку. Магия момента рассеялась, но в воздухе осталось ощущение чего-то нового и очень хрупкого.                                           *****       В течение дня Арсений помогал дяде Анатолию в хозяйских делах, нахваливал пироги Антонины, даже умудрился с Миланой подружиться.       Девушка любила плести разные изделия из резинок. Специально для Арсения она связала браслет, очень быстро. Он был разноцветный, яркий и прямо-таки совсем не подходил образу Арсения, но в данном жесте играл роль не стиль, а вложенные силы и время, желание.       Мужчина принял подарок и тут же напялил браслет на запястье.       — Это... красиво. — Выразился он, широко улыбаясь. — Сколько это у тебя заняло времени?       — Полчаса. Я еще могу связать кольца, если хотите!       Арсений рассмеялся.       — Обручальные, что ли?       — Могу. — Хитро улыбнулась Милана, — тогда зовите ещë Антона! — и быстро убежала, хихикая.       Арсений ухмыльнулся еще шире, когда понял смысл её слов, затем внимательно рассматривал браслет, пока сзади не послышался лёгкий смех. Это был Антон.       — Такой разноцветный браслетик у ва... у тебя на руке. Очень подходит, — Шастун говорил это с сарказмом, сдерживая смех.       — Это от Миланы подарок! Я не мог отказаться.       Антон сел рядом, а улыбка с его уст так и не слезала.       — Что, с детьми ладишь?       — Во-первых, я бы не сказал, что Милана ребенок, во-вторых, нет. Я не люблю детей.       — Ого. Почему? Что они тебе сделали?       — Они капризные, постоянно нуждаются во внимании, непослушны, а в будущем просто уезжают, бросают и забывают.       — Но ведь многое зависит от воспитания, нет?       — Безусловно, но детей я всë равно не люблю. Раздражают меня одним взглядом. Особенно малолетки. Еще и грубить смеют. — Арсений закатил глаза, вздыхая.       — Тут как раз таки проблема в воспитании, оно ведь видно. А что ты в таких ситуациях делаешь?       — Ну... — Арсений задумался, вспоминая Эдуарда, — обхожу стороной. Однако когда они начинают лично на меня гнать, мне сложно сдержаться. Я так... Эдуарда выпорол, — проговорился мужчина, всë-таки решив не врать Антону.       Шастун шокированно посмотрел на него и прикрыл свой рот рукой.       — Ты... побил ребенка?       — Он не ребенок. Ровесник Миланы. И я его просил прекратить так разговаривать, он словно назло делает это.       — Но он же...       — Ты прав. Он меня разозлил. И потому получил. Всë максимально справедливо. — Арсений отвернулся.       — Но как же... насилие — не выход.       — Не выход, а наказание. Я не желаю даже какие-то связи иметь с этим спиногрызом, ради матери сижу с ним иногда. А скоро он опять приедет ко мне...       — Можно я зайду тогда?       — Не советую. Он агрессивный.       — Я хотя бы попробую...       — Учти. Если он что-то тявкнет в твою сторону, я его накажу.       — Любовь и терпение лучше порки, Арсений. — Мужчина посмотрел на него, как на дурака.       — Да ну? А зачем человек провоцирует меня на это действие, он знает все риски, знает меня, а продолжает? Просто нагло выводит меня на эмоции... Он вполне в том возрасте, чтобы нести ответственность за свои слова. Почему я должен позволять ему не уважать меня, жестоко нарушать мои границы? Я знаю, он обижен на меня, но эта обида из нас двоих делает больно только ему. — Арсений нервно усмехнулся, — он просто невоспитанный ублюдок. Впрочем, его папаша такой же.       «В принципе его действия логичны... но всë же...» — думал Антон.       — Если я даже и делаю шаг к нему, который дался мне очень тяжело, он его отвергает и не делает в ответ. Я всë еще виноват?       Антон тяжело вздохнул и отвернулся.       — Думаю, я не пойму. Я рос в хорошей семье, даже без отца меня воспитали прекрасно. Бабушка, мама, дядя.       — У тебя не было отца? — удивился Арсений.       — Ну...       — Я сделала!! — вдруг заявилась Милана с двумя разноцветными резиновыми кольцами.       Она вручила кольца Антону и Арсению и радостно улыбалась. Они переглянулись.       — Вот, обручальные, как и просили!       — Ч-что?! — возмутился Антон, покраснев.       Арсений засмеялся.       — Это всего лишь кольца. Давай порадуем Милану. — После этих слов Попов взял руку Шастуна и аккуратно надел на его безымянный палец кольцо, — теперь ты. — Милана в это время смотрела на них горящими глазами.       Антон некоторое время потупил, затем, смущенно смотря в пол и краснея, взял руку Арсения и также надел на его безымянный палец колечко.       Милана, сияя от восторга, сложила руки у груди и, переминаясь с ноги на ногу, выпалила:       — Ну, теперь нужно «горько»! А то не по-настоящему!       Воцарилась мёртвая тишина. Антон сделал вид, что у него зачесалась переносица, лишь бы не смотреть ни на кого. Арсений поднял бровь, на его лице играла удивлённо-развлекаемая ухмылка.       — Милана, — начала Антонина, вдруг оказавшаяся в дверях, пытаясь вмешаться, но Арсений поднял руку, мягко останавливая её.       — Почему «горько»? — спокойно спросил он у девушки, как будто проводит деловые переговоры.       — Ну как почему! — всплеснула она руками. — Так же всегда на свадьбах! Чтобы сладенько стало!       Арсений медленно перевёл взгляд на Антона. Тот был пунцовым до кончиков ушей и смотрел в пол, будто надеясь, что оно поглотит его целиком.       — Ну что, Шастун, — голос Арсения звучал бархатно-насмешливо. — Как думаешь, нам «сладенько» сделать?       — Я... мы... это не... — Антон пытался издать хоть какой-то связный звук.       — Стесняется, — констатировал Арсений и повернулся к Милане. — Видишь? Жених стесняется. Может, обойдёмся без «горько»?       Но Милана уже вошла в раж и топать ногой.       — Нет! Так не бывает! Надо!       Арсений вздохнул с преувеличенной скорбью, как будто принимая очень сложное бизнес-решение.       — Что ж... Придётся исполнять супружеский долг. — Он сделал шаг к Антону.       Тот инстинктивно отшатнулся.       — Арсений, нет...       — Антон, — Арсений произнёс его имя тихо, но так, что у того по спине побежали мурашки. — Мы же не хотим расстраивать ребёнка? — Это прозвучало как самая развратная и опасная просьба на свете.       Арсений медленно, давая Антону время сбежать, приложил ладонь к его щеке, слегка повернув его лицо к себе. Его большой палец провёл по его горящей коже.       — Закрывай глаза, Шастун, — прошептал он так, чтобы слышал только он. — Быстро. — В его собственном взгляде плескалась смесь безумного веселья и неподдельной нежности.       Антон, парализованный стыдом и чем-то ещё, что он боялся назвать своим именем, послушно зажмурился. Его ресницы нервно задрожали.       Арсений наклонился. Антон почувствовал его дыхание на своих губах и приготовился к худшему... вернее, к тому, от чего у него подкашивались ноги.       Но вместо поцелуя Арсений громко чмокнул его в лоб!       — Вот и «горько»! — весело провозгласил он, отходя на шаг и разводя руками. — Довольна, хозяин церемонии?       Милана захохотала, хлопая в ладоши. Антонина фыркнула в своё варенье. Антон же стоял с закрытыми глазами, всё ещё ощущая на своём лбу жгучее прикосновение его губ, и медленно тонул в пучине стыда, разочарования и дикого, дурацкого облегчения.       Он открыл глаза и увидел, что Арсений смотрит на него с победоносным, самым наглым и самым прекрасным в мире выражением лица.       — Всё, — хрипло сказал Антон. — Я теперь твой позорный муж. Я требую развода.       — Отказ, — парировал Арсений, пожимая ему плечо. — Брак заключён навеки. По законам резиновых колец. Теперь иди, подлей мне чаю, супруг.       Антон спешно покинул их, делая вид, что торопится за чаем, но вместо кухни рванул в свою комнату и тут же хлопнул дверью, прислонившись к ней спиной, как будто за ним гнался невидимый преследователь. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всём доме.       Он медленно сполз по двери на пол, подтянул колени к груди и вжал ладони в закрытые глаза, пытаясь выдавить из головы картинку: Арсений, наклоняющийся к нему. Тёплое дыхание на своих губах. Взгляд, полный насмешливого ожидания.       «Чёрт... чёрт, чёрт, чёрт...» — его мысли неслись в тартарары. — «Я ведь правда подумал, что он... что он... Боже, я закрыл глаза. Я послушно закрыл глаза, как какой-то... какой-то подготовленный...»       Он с силой провёл руками по лицу, словно пытаясь стереть то самое жгучее, влажное прикосновение его губ на лбу. Оно пылало, как клеймо.       Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд за свою собственную готовность. За то, что в тот миг он не оттолкнул его, а зажмурился в ожидании.       Разочарование. Глупое, абсурдное, предательское разочарование, что это был всего лишь чмок в лоб. Что это была просто шутка. Его тело до сих пор было напряжено от неполучившегося поцелуя, мускулы живота болезненно сжаты, а в груди стоял комок от невыпущенного дыхания.       Страх. Холодный и липкий.       «А что, если бы он всё-таки поцеловал? Настоящим поцелуем? Что бы я сделал? Оттолкнул? Ответил?»       Ответа не было. Был только ужас от осознания, что он не знает. Что он полностью потерял контроль над ситуацией и над своими собственными реакциями.       Он снова представил себе это — грубоватую нежность его рук, твёрдое давление его губ не на лбу, а на своих...       «Блять!» — мысленно выругался он, вскакивая с пола и принимаясь нервно ходить по комнате. — «Прекрати! О чём ты вообще думаешь? Он же твой начальник! Он мужчина! Он... он только что назвал тебя "супругом" и послал за чаем, как прислугу!»       Но даже эта мысль не помогала. Потому что прозвучало это не унизительно. Прозвучало... собственнически. Нежно. Как своему.       Он остановился перед зеркалом и увидел своё перекошенное паникой лицо, раскрасневшиеся щёки и слегка опухшие, будто готовые к поцелую губы. Он резко отвернулся.       «Кажется, я окончательно сошёл с ума...» — он снова прикусил губу, пока не почувствовал вкус крови.                                           *****       Так подошло начало заката. Напряжение медленно рассеялось, и Антон захотел освежить воспоминания, поностальгировать, вскрыть забытые уголки разума и вновь пережить те чувства. Вот только теперь ему хотелось поделился этим с Арсением.       Именно поэтому Антон подошёл к Арсению, пока тот сидел за столом вместе с Антониной, Анатолием и Миланой, еле ощутимо положил руку на его плечо и очень тихо прошептал:       — Не хочешь... прогуляться?       Попов не отказался, и они почти незаметно удалились.       Антон молча повëл его в сторону леса.       — Куда мы идем? — поинтересовался Арсений.       — Хочу показать тебе место, в котором я проводил всë своё детство. Я в принципе жил здесь очень долго, с бабушкой, дядей, двоюродной сестрой. Я знаю здесь всех, и все здесь знают меня. Я всегда гулял по лесу, знаю его как два своих пальца, — они вошли в лес.       Воздух был холодным, прозрачным, и каждый выдох превращался в лёгкое облачко, растворяющееся в серо-голубом полумраке. Солнце ещё не село и прекрасно освещало путь, пробиваясь сквозь плотные кроны деревьев.       Антон шёл впереди, его шаги были лёгкими, почти бесшумными, будто он и сейчас, как в детстве, боялся разбудить лес. Арсений шёл следом, не привыкший к такой тишине. Его чёрное пальто казалось инородным пятном среди серых стволов и пожухлой листвы.       — Вот здесь, — Антон указал на небольшой пень, который сразу и не заметишь. — Я впервые споткнулся и разбил коленку. Было больно, но так я впервые познакомился с этим местом. — Они прошли дальше, и тогда послышалось урчание, — чуть дальше есть небольшой ручей, в нём я любил купаться, хоть иногда простужался. Вот тут, — Антон ткнул пальцем в сторону узкой тропинки, — я в семь лет нашёл лисью нору. Сидел, ждал, пока она вылезет. Четыре часа. Бабка потом чуть не подняла на уши всю деревню — думала, меня медведи утащили.       Арсений фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.        Тропинка вывела их на небольшую поляну, окружённую высокими соснами. Земля здесь была мягкой, покрытой слоем жёлтых и рыжих листьев, а в самом центре стоял старый, почти сгнивший пень.         — Садись, — Антон махнул рукой.       Арсений покосился на пень, но всё же опустился рядом, разложив пальто, чтобы не запачкаться. Антон же плюхнулся прямо на землю, откинувшись назад и упираясь ладонями в холодную траву.         Последние лучи солнца пробились сквозь ветви, упав на поляну длинными золотистыми полосами. Свет дрожал в воздухе, подсвечивая мельчайшие частицы пыли и инея. Один из лучей упал прямо на лицо Антона, и Арсений невольно задержал взгляд.         — Что? — Антон прищурился.         — Ничего.       Антон закрыл глаза, вдыхая запах хвои и прелой листвы.         — Знаешь, я тут каждый день бывал. В любую погоду. Даже зимой, когда снег по колено. Бегал, лазил по деревьям, слушал птиц...       Он замолчал, будто вспоминая.         — А ещё тут очень тихо. Особенно утром.       Лес действительно затих на мгновение, будто прислушиваясь к ним. Потом где-то вдалеке прокричала сойка, зашуршали листья — может, ёжик пробежал.         — Когда отец ушёл, я сюда сбегал. Сидел на этом пне и представлял, что он вот-вот вернётся. Говорил сам с собой, будто это он мне отвечает.       Арсений не ожидал такой откровенности. Он посмотрел на Антона, но тот не выглядел расстроенным. Скорее... спокойным.         — Потом перестал ждать. Понял, что если человек ушёл, то уже не вернётся. А если вернётся — то уже не тот.       — Ты... — Арсений хотел что-то сказать, но слова застряли.         — Да ладно, — Антон махнул рукой. — Это было давно. Я уже и не думаю об этом. — Но Арсений видел, как его пальцы слегка сжались. — Правда, несмотря на то, что меня вырастили в любви, сама любовь ко мне жестока.       — В смысле?       — У меня никогда не получались отношения. Я молчу даже про романтические. Обычно меня использовали для каких-то целей, если и начинали со мной общаться, то, конечно, ради какой-то выгоды. То знания, то внешность, то просто ради забавы. У меня нет друзей, кроме Димы. Он мой друг именно потому, что такой же. А вот в любви... у меня постоянные промахи. Даже самая последняя девушка просто поспорила вступить со мной в отношения, потом еще и оклеветала, подставила. — Антон вздохнул, — прости, я, наверное, жалуюсь...       — Нет. Продолжай. Тогда за ужином говорил я, а о тебе я толком ничего и не узнал, поэтому я слушаю. Мне интересно, — у Шастуна внутри что-то сдвинулось, а на устах появилась улыбка.       — Спасибо. Я ценю. — Антон очень смущенно улыбнулся, а затем продолжил, — думаю, я просто слишком добрый и не могу дать отпор, не могу отстоять себя.       — Как-то противоречиво. Значит, воспитали тебя в любви, а другим можно с тобой обращаться, как вздумается? Пусть проявляют уважение, как обычно было у тебя в семье.       — Да, думаю, это из-за того, что нет «мужского стержня».       — Его и нет. Только любовь к себе и уверенность. Это просто. Даже слишком. Стоит наплевать на всех, кто проявляет к тебе неуважение, исключить из жизни тех, кто тянет из тебя энергию, а не делится ей, заряжает. Токсичные люди могут сделать очень больно и даже заразить своей «грязью».       — Звучит просто, но...       — Проблема в том, что не можешь начать? Смотри, достаточно простой пример... Девушка, которая тебя подставила, смеялась над тобой и ощущала себя безнаказанной. А ты мог сделать ей больнее, абсолютно наплевав на её попытки задеть тебя. Конечно, это выглядело бы слишком самонадеянно, но в тайне ты бы искал какие-нибудь компроматы на неё, чтобы ответить ей той же монетой. Если бы это был парень, можно было бы ему кабину снести. — Легко рассуждал Арсений, улыбаясь, — могу предположить, что руки у тебя слабые, но ноги... если учитывать то, что ты катался так долго в тяжёлых роликах, намного сильнее и быстрее.       — В твоих словах есть доля правда... я действительно очень сильно бью ногами, но руки... у меня не слабые! — возмутился Антон.       — Спорим? — азартно предложил Арсений.       — На что?       — На желание. Победитель загадывает любое желание.       — Договор! — улыбнулся Антон, уже представляя, что попросит у Арсения. — А в чем соревнуемся?       Начальник закатил рукава и поставил локоть на пень, улыбаясь и тихо произнося:       — В армрестлинге. — Надежды Антона тут же разбились, ведь это... борьба на руках.       Шастун присел поближе и тоже поставил свой локоть на пень, они сцепились ладонями, Арсений улыбнулся и предупредил:       — Главная цель — опустить руку противника. Местность здесь, конечно, неудобная, но пойдет. Я буду тебе поддаваться.       — Слишком ты в меня не веришь. Не поддавайся. — Сказал слишком уверенный в себе Антон.       — Как скажешь. Раз. Два... Три. — Как только прозвучала последняя цифра, Антон пытался хотя бы сдвинуть его руку, но Арсений просто не сопротивлялся, всë-таки поддался, тихо хихикая.       — Ну что это за взгля... — Попов совершил резкое действие, грубо прижав руку Антона к пню.       — Ой, Шастун, кажется, ты проиграл. — Парень даже не ожидал этого.       — Моя рука... да как так быстро?!       — Ну это просто. Ты отвлëкся, а я этим воспользовался. Даже маленькая ошибочка может стоить всего. — Подмигнул Арсений, Антон сразу же убрал от него свою руку и возмущенно вздохнул, хмуря брови.       — Сука. — Тихо выругался Шастун сквозь зубы, — ладно. Какое твое желание?       Мужчина многообещающе улыбнулся, облокотил подбородок о руку и ответил:       — Думаю... я хотел бы, чтобы мы... — сделал загадочную паузу он под огромное волнение и ужасно бьющееся сердце Антона, — обнялись.       Антон выдохнул. Не с облегчением — с каким-то странным, тёплым разочарованием, смешанным со стыдливой радостью. Он ожидал чего-то более унизительного, сложного, а тут... просто объятия.       — Обнялись? — переспросил он, чтобы выиграть секунду и унять дрожь в коленях. — Серьёзно?       — Абсолютно, — голос Арсения потерял свои привычные стальные нотки и стал тише, мягче, почти нежным. Он не ухмылялся и не подкалывал. Он просто смотрел на Антона, и в его тёмных глазах было что-то новое — тихое, открытое ожидание.       Арсений медленно поднялся и сделал шаг вперёд. Антон, всё ещё сидя, задрал голову, чтобы видеть его лицо, и почувствовал, как что-то ёкнуло у него в груди.       — Ну что, Шастун? — Арсений протянул к нему руку — не для рукопожатия, а как приглашение. — Исполняй договор.       Антон взял его ладонь — тёплую, сильную — и позволил ему поднять себя. Они оказались очень близко. Снова. Но на этот раз между ними не было ни шуток, ни борьбы, только тихий шелест листьев под ногами и их сбивчивое дыхание, превращающееся в маленькие облачка на холодном воздухе.       Арсений не стал сразу тянуть его к себе. Он дал ему секунду — последний шанс отступить, отказаться, отшутиться.       Антон не воспользовался им. Он стоял, опустив глаза, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле.       И тогда Арсений притянул его.       Это не было порывистым, грубым захватом. Это было медленное, почти церемонное движение. Он обвил рукой его плечи, а другую опустил ему на поясницу, мягко прижав его к себе. Его ладонь была широкой и тёплой даже через толстую ткань куртки.       Антон замер на мгновение, его тело напряглось от неожиданности и непривычной близости. Но потом... потом он почувствовал тепло. Тепло, которое шло от этого человека и согревало его лучше любого костра. Он почувствовал надёжность этих рук, которые могли быть жестокими, но в этот момент держали его с такой осторожностью, будто он что-то хрупкое и бесконечно ценное.       Он расслабился. Совсем. Его собственные руки, до этого беспомощно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и обняли Арсения в ответ. Он впился пальцами в его спину, чувствуя под ней твёрдые мышцы и тепло тела.       Он уткнулся лбом ему в плечо, спрятав лицо. Здесь пахло морозом, дорогим мылом и чем-то неуловимо своим. Он сделал глубокий вдох, запоминая этот запах.       Они стояли так гораздо дольше, чем представлялось. Время потеряло смысл. Мир сузился до этого пятачка замёрзшей земли, до трепетания еловых веток над головой, до ровного, сильного биения сердца Арсения у его уха.       Это не было страстным объятием влюблённых. Это было что-то другое. Более глубокое. Как будто два одиноких корабля в тумане нашли друг друга и встали на якорь рядом, чтобы переждать бурю.       Первым осторожно отпустил Арсений. Он не оттолкнул его, а просто ослабил хватку, давая Антону пространство. Его ладонь ещё на секунду задержалась на его спине, прежде чем окончательно убраться.       Антон нехотя оторвал лицо от его плеча и отступил на шаг. Губы его были приоткрыты, щёки пылали, а в глазах стояла лёгкая, ошеломлённая влага. Он не мог вымолвить ни слова.       Арсений смотрел на него тем же новым, непривычно мягким взглядом.       — Вот и всё, — прошептал он. — Договор соблюдëн успешно.       Но по тому, как он это сказал, было ясно — это был не договор. Это был подарок. И они оба это понимали.       Антон кивнул, всё ещё не в силах говорить, и потянулся рукой к своему собственному плечу, как будто пытаясь удержать то тепло, которое только что его согревало.       А в груди у него пело что-то лёгкое и светлое, чего он не чувствовал очень-очень долго.       — А ещё, — Антон вдруг оживился, — тут отличная трасса для роликов! Видишь ту тропинку?       Он показал на узкую дорожку, уходящую в глубь леса.         — Я с десяти лет на них гонял. Падал, разбивал колени, но зато научился тормозить о деревья. Бабка ругалась, что я все штаны рву.       Арсений не мог не рассмеяться.         — Ты... тормозил о деревья?       — Ну а как ещё? — Антон ухмыльнулся. — Тут же склон! Лететь вниз — кайф, но если не затормозить, то прилетишь прямиком в овраг. Так что лучше вязнуть в коре, чем в гипсе.       Арсений покачал головой, но в его взгляде было что-то тёплое.       Солнце опустилось, и лес окончательно проснулся. Птицы запели громче, где-то стукнул дятел, а маленькие дети повыбегали из своих домов и кричали так громко и трепетно, что их можно было услышать и в лесу.       — Ну что, начальник, — Антон встал, отряхивая штаны, — готов к трудовым будням?       Арсений поднялся следом, но не сразу пошёл. Он ещё секунду смотрел на поляну, на пенёк, на тропинку, по которой носился маленький Антон.         — Спасибо.       Антон удивлённо поднял бровь.         — За что?       — За то, что показал.       Антон улыбнулся и тронул его за локоть.         — Да ладно. Это же просто лес.       Но для Арсения это было что-то большее.       Они шли обратно по памяти Антона, спокойно, размеренно, но вдруг Шастун вскрикнул, отшатнулся и подбежал к Арсению, вцепившись в его плечи.       — Что такое?       — Там... Там змея! Блять, я боюсь их! А еще и стемнело! Блять, блять, блять! — Антон паниковал, топчась ногами на месте.       — Не бойся. Скорее всего, это обычный уж. Просто обойдëм стороной. — Арсений взял Шастуна за руку и повëл.       Антон внимательно следил за змеёй, которую еле-еле видел, а когда радостные вопли детей стали громче, он наконец расслабился, так как они вышли из леса.       Вновь родная обстановка. Фонари вдоль всей деревни, установленные дядей Толей и его знакомыми, освещали местность. Шастун отпустил руку Арсения и быстро рванул к детям.       — Я леший! Кого догоню, того съем!       Дети рассмеялись и побежали врассыпную, каждый отвлекал Антона на себя, а Арсений просто наблюдал за этим, стоя чуть поодаль от фонаря, чтобы не попадать на свет.       Вскоре Шастун пропал из вида, а мужчина погрузился в свои мысли, уставившись на зелёную траву.       «Действительно. Здесь очень даже уютно, безопасно и комфортно. Люди... хорошие.» — Арсений проводил взглядом гуляющую и хихикающую влюбленную парочку.       Но тишину разорвал какой-то мальчик, причем так резко, что Попов дëрнулся.       — А вы чего с нами не играете, дядя? — Арсений посмотрел на мальчика свысока, надменно.       — Не ребëнок уже.       — А почему взрослым нельзя играть? — расстроился маленький незнакомец, шмыгая носом.       — Там ребята уже убежали, с ними поиграй. Я тут причём?       — А мне с вами интереснее! Такой большой грозный дядя!       — Ребëнку должно быть интересно играть с ровесниками, а не с людьми сильно старше. Мне не до этого, — закатил глаза, вздохнув, Арсений, тут же удаляясь.       Мальчик резко схватил его за часть одежды, смотря на него снизу вверх с настойчивостью, свойственной только детям.       — А почему вы такой злой? Вам никто в детстве не говорил, что нужно делиться игрушками? — он спрашивает это не со злостью, а с искренним детским любопытством, которое бьёт точно в цель.       Арсений буквально окаменевает. Его лицо становится каменным, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Эта фраза — прямое попадание в его самую большую боль. В его детстве и правда никто и никогда не учил его «делиться». Его учили выживать, бороться, отбирать.       Первым порывом будет жестко оттолкнуть мальчишку и прошипеть что-то угрожающее. Он уже делает резкое движение, чтобы освободить свой пиджак...       И тут его взгляд падает на Антона. Тот, запыхавшийся и счастливый, только что поднял на руки маленькую девочку, кружит её, а она визжит от восторга. Он смеётся, и его лицо светится такой искренней, чистой радостью, что Арсению на мгновение перехватывает дыхание.       Воспоминание о его же собственных словах Антону ударяет с силой физической боли: «Пусть проявляют уважение, как обычно было у тебя в семье». Этот ребёнок не проявляет неуважения. Он проявляет любопытство. И он, Арсений, собирается ответить на это агрессией?       Он замирает. Его рука, уже занесённая для грубого жеста, медленно опускается. Он с силой выдыхает, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, кроме ярости.       — Мне... нечем было делиться, — его голос звучит хрипло и непривычно тихо.       Он говорит это не мальчику, а скорее самому себе, признаваясь в этом впервые вслух. Мальчик моргает, не понимая.       — Как это? А машинки? А солдатики? — для него это непостижимо.       Арсений смотрит на его наивное лицо и чувствует, как ярость внутри него медленно сменяется чем-то другим — горькой, щемящей пустотой.       — Не было у меня солдатиков, — отрезает он, и его тон уже без прежней агрессии, в нём только усталая правда. — Иди к своим друзьям.       Он аккуратно, но твёрдо освобождает край пальто из детских пальцев и поворачивается спиной, чтобы скрыть выражение своего лица. Он не хочет, чтобы кто-то видел его уязвимость, особенно Антон.       Но мальчик не уходит. Он делает шаг в сторону.       — Жалко... — говорит он. — Можете с нами поиграть? У меня есть лишний мяч. Я с вами поделюсь.       Эта последняя фраза становится для Арсения последней каплей. Не злой, а какой-то пронзительной. Он зажмуривается, чувствуя, как по его спине пробегает странная дрожь — не от гнева, а от чего-то, что он не может назвать. Он не оборачивается, просто качает головой.       — Иди... просто иди.       И на этот раз в его голосе слышится не угроза, а усталая просьба. Мальчик, наконец, понимает, что игра не состоится, и, тяжело вздохнув, убегает догонять остальных.       Арсений остаётся стоять один в кольце света от фонаря, его тень длинной и одинокой полосой падает на траву. Он смотрит вслед уходящему мальчику и впервые за долгие годы чувствует не раздражение, а острую, недетскую жалость... к самому себе. К тому мальчишке, которым он был когда-то и у которого не было ни мяча, ни друзей, никого, с кем он мог бы «поделиться».       Его плечи были напряжены, а в глазах стояла привычная стена, но теперь в ней образовались трещины. Внезапно он резко развернулся. Его взгляд нашёл Антона, который, смеясь, сажал на плечи очередного ребёнка. В тот момент что-то в Арсении щёлкнуло. Ему нужно было уйти. От этих чужих детей, от их криков, от этого давящего чувства собственной неадекватности. Но он не мог уйти один.       Он быстрыми, решительными шагами пересек расстояние, отделявшее его от Антона.       — Всё, игра окончена, — его голос прозвучал резко, без предисловий.       Антон, с сияющим от радости лицом, обернулся на него.       — Что? Почему? Я же...       Он не успел договорить. Арсений схватил его за запястье — не грубо, но очень твёрдо — и, не говоря ни слова, потащил за собой прочь от игровой площадки.       — Эй, куда? Что случилось? — растерянно попытался сопротивляться Антон, но хватка Арсения была несокрушимой.       — Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Сейчас же, — сквозь зубы процедил Арсений, не замедляя шага. Его лицо было обращено вперёд, и Антон видел только его напряжённый профиль и сжатые челюсти.       Он тащил его через всю деревню прямо к дому Антонины. Антон, смущённый и немного напуганный таким поворотом, уже готовился к серьёзному разговору, как вдруг на крыльце появилась его бабуля с большим банным веником в руках.       — О! А я вас как раз ищу! — крикнула она, увидев их. — Банька истопилась на славу! В самый раз после такой прогулки! Идите грейтесь, парнишки, а я вам берёзовых веников приготовила!       Она лукаво подмигнула, глядя на то, как Арсений всё ещё держит Антона за запястье.       Арсений замер.       «Баня? Идеально.»       Там жарко, тесно, приватно, и там можно смыть с себя всё — и грязь, и напряжение, и остатки этой дурацкой слабости.       — Хорошая идея, — наконец выдохнул он, и его хватка на руке Антона немного ослабла, превратившись из захвата в простое прикосновение. — Пошли.       Он посмотрел на Антона — уже не с яростью, а с тяжёлым, невысказанным вопросом во взгляде.       Антон, всё ещё не понимая, что происходит, кивнул. Мысль о бане с Арсением одновременно пугала и сводила с ума.       — Пошли... только ты мне руку-то отпусти. Я сам дойду.       — Обязательно, — Арсений разжал пальцы, но его рука скользнула вниз и легко легла Антону на поясницу, мягко подталкивая его вперёд, к парной. Это был уже не жест контроля, а что-то другое — более интимное, направляющее.       Антонина, наблюдая за этим, довольно ухмыльнулась.       — Смотрите... не перегрейтесь там! — крикнула она им вдогонку, пока они заходили в предбанник.       Дверь захлопнулась, оставив их в полусумраке, наполненном густым ароматом берёзы, дуба и раскалённых камней. Воздух был густым и обжигающе горячим.       И тут, в этом жарком, тесном пространстве, наконец должна была начаться их настоящая беседа.