Всё началось с железной дороги

      Прошло несколько дней. Напряжение между ними не спадало, а стало другого рода — густым, сладким и игривым. Антон был как на иголках. Его мозг постоянно прокручивал ту самую сцену у стены, обрывки увиденных видео и собственные, куда более смелые фантазии. Ему страшно хотелось продолжения, но Арсений словно надел маску невозмутимости.       Он пытался провоцировать.       Как-то раз за ужином он «случайно» облизнул ложку с таким сладострастным видом, что Арсений поперхнулся водой.       — Ты что это? — хрипло спросил он.       — Что? — с невинными глазами ответил Антон. — Вкусно же.       В другой раз он стал нагибаться прямо перед Арсением, чтобы поднять упавшую ручку, демонстрируя идеальную линию своих джинс. Арсений лишь поднял бровь и сухо поинтересовался:       — У тебя спина заболела? Сходи к массажисту.       Это выводило Антона из себя! Он хотел страсти, ярости, того самого потери контроля — а получал ледяное спокойствие. И Антон решается пойти на более рискованные действия.                                           *****       Арсений за рулём, сосредоточенно смотрит на дорогу. Антон на пассажирском сиденье якобы смотрит в телефон, но его нога «случайно» покачивается и периодически касается внутренней стороны бедра Арсения. С каждым разом касание становится чуть настойчивее, чуть выше.       Арсений сначала игнорирует, стиснув зубы. Потом, не отрывая глаз от дороги, хватает его за колено и жёстко прижимает ногу к сиденью.       — Если не уберёшь свою ногу, — говорит он ровным, низким голосом, — я прижму её так, что ты никуда не сдвинешься до самого дома. И поверь, тебе это не понравится.       Антон замирает, чувствуя, как по его жилам разливается жар. Угроза звучит как самое сладкое обещание. Он краснеет и сдерживает улыбку.                                           *****       Арсений печёт (редкое для него хобби, чтобы снять стресс). Его пальцы в сахарной пудре. Антон подходит под предлогом «посмотреть, что там». Он смотрит, как двигаются эти сильные, покрытые белой пыльцой пальцы, и не выдерживает.       — Обсыпался весь, — говорит он с притворной нежностью и... облизывает сахар с его большого пальца. Медленно, заглядывая ему в глаза.       Арсений замирает. Его взгляд темнеет. Он не отдергивает руку. Вместо этого он медленно проводит влажным от его языка пальцем по его нижней губе, заставляя Антона вздрогнуть.       — Вкусно? — хрипло спрашивает Арсений.       — Недостаточно сладко, — выдыхает Антон, осторожно поднимая подбородок.       — Это мы исправим, — Арсений глубже просовывает палец ему в рот, касаясь языка, и смотрит, как тот инстинктивно смыкает вокруг него губы. Он смотрит на этот рот с таким голодом, что Антону становится жарко, и представляет на месте своего пальца совершенно другое...       Резко для себя он краснеет, отстраняется и тяжело дышит, надеясь на то, что Антон не умеет читать мысли. Шастун облизывается и подходит к Арсению вплотную, широко улыбаясь.       — Что такое, мистер Лëд, — парень еле ощутимо проводит по внутренней части бедра Арсения пальцем, — таем?       Это было последней каплей. С Арсения сорвало все предохранители. В его глазах вспыхнул тот самый, дикий, неконтролируемый огонь, которого так жаждал Антон.       — Да, чёрт возьми, таю, — вырывается у него низкий, хриплый рык. — И ты сейчас расплатишься за это.       Одним движением он сметает со стола миску с тестом. Она с грохотом падает на пол, но никому нет до этого дела. Сильные руки хватают Антона за бёдра и с силой усаживают его на край кухонного стола. Сахарная пудра с рук Арсения остаётся на тёмной ткани его шорт белыми отпечатками.       — Ты хотел сладостей? — Арсений вжимается между его расставленных ног, прижимаясь к нему всем телом. Его дыхание горячее и прерывистое. — Хорошо.       Он не целует его. Он захватывает его губы с голодной яростью, как утоляющий долгую жажду. Это не нежность. Это — поглощение. Его язык грубо вторгается в его рот, властно и требовательно. Руки Арсения, всё ещё липкие от сахарной пудры, срывают с Антона футболку, и шершавые подушечки пальцев жадно скользят по оголённой коже, оставляя белые следы и вызывая мурашки.       Антон издаёт подавленный, сдавленный стон и вцепляется пальцами в его волосы, его ноги инстинктивно обвиваются вокруг его бёдер, прижимая его ещё теснее. Он чувствует каждым мускулом жёсткое напряжение мышц Арсения под одеждой, его мощные бёдра, вжатые в его собственные.       Арсений отрывается от его губ, его глаза почти чёрные от желания. Он склоняется к его шее, оставляя на коже влажные, жадные следы поцелуев и лёгкие укусы. Его ладони задирают ему майку, сжимают его грудные мышцы, заставляя того выгибаться и стонать.       — Арсений... — Антон задыхается, его голос — сплошной прерывистый стон. — Боже... да...       — Молчи, — приказывает Арсений. Его таз резко, импульсивно дёргается вперёд, создавая то самое пьянящее, невыносимое трение через несколько слоёв ткани. — Ты достаточно наговорился.       Он делает это снова. И снова. Грубо, нетерпеливо, почти яростно. Антон закидывает голову, его пальцы впиваются в края стола, он полностью отдаётся этому животному, испорченному ритму. По кухне разносится их тяжёлое дыхание, скрип стола, приглушённые звуки поцелуев и трения.       Звук открывающейся двери прозвучал как выстрел.       — Эй, я тут хотел... — раздался голос Эдуарда, и он замер на пороге кухни, уставившись на них широко раскрытыми глазами.       Картина была следующая: Арсений, с взъерошенными волосами и дикими глазами, прижимал к кухонному столу полураздетого Антона, с которого свисала футболка, а его шорты были спущены достаточно, чтобы не оставлять сомнений в том, что происходит. Всё вокруг, включая их самих, было в белых разводах от муки и сахарной пудры.       Повисла мёртвая, оглушительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием.       Первым опомнился Арсений. Он медленно, очень медленно отстранился от Антона, его лицо было каменным, но кончики ушей пылали багровым румянцем. Он попытался принять хоть какое-то подобие достоинства, поправив свою собственноручно смятую рубашку.       — Тебя не учили хотя бы стучаться?       Антон, ярко-красный и совершенно растерянный, судорожно стащил с себя футболку и попытался прикрыться ей, как фиговым листком, что выглядело нелепо и жалко.       Эдуард стоял несколько секунд, его мозг явно перезагружался, пытаясь обработать увиденное.       — Чего пришëл? — задал вопрос Арсений, подходя к подростку и осматривая его внешний вид.       — Э... — стараясь сложить буквы в слова, пробормотал Эдуард, — с мамой поругался. — Вся прежняя сексуальная энергия покинула и Арсения, и Антона, и они ринулись к парню, чтобы узнать все подробности.       — В смысле? Из-за чего? Она что, выгнала тебя?       Эдуард двинулся в глубь помещения и сел на диван, опустив взгляд в пол.       — Не совсем. Я сам ушëл. Надоело слушать обвинения. — Арсений вздохнул.       — Твоя мама обвиняет тебя в том, что твой отец ушëл от вас?       Эдуард сглотнул и кивнул, хмурясь.       — В его уходе не виноват не ты, не она. Только твой отец. Это был его выбор. — Арсений отвëл взгляд и резко набрал по телефону отчима, тот ответил не сразу.       В трубке были слышны женские стоны и смех, не похожие на голос мамы Арсения.       — Чë хотел, сынка?       — Это кто там на фоне, блять?       — А... молоденькие студенточки. Красивые. — Попов вспых.       — Ты, мразь, бросил свою семью, зашëл в другую и ещё изменяешь?! Моей маме?! Говори, где ты.       — Так я и сказал. Не обижайся. Мужчины полигамны. Так бывает.       Арсений бросил трубку.       — Что случилось? — спросил Антон.       — Этот долбаëб кувыркается с другими девушками... Я его уничтожу. — Арсений достаточно быстро находит местоположение отчима, уже схватил ключи от машины и направился к выходу, движения его были резкими и точными.       — Арсений, стой! — Антон бросился за ним, хватая его за рукав. — Ты что собрался делать? Убивать? Он же не стоит того!       — Он стоит того, чтобы ему надрали задницу до конца его дней, — ответил Арсений, не останавливаясь.       — Позвони маме! Скажи ей! Пусть она сама с ним разберётся!       Арсений резко остановился и обернулся. Его глаза были ледяными.       — И разбить ей сердце? Сказать, что её «идеальный» муж, ради которого она разрушила две семьи, — просто похотливый козёл? Нет. Сначала я поговорю с ним. По-мужски.       Он вырвал руку и вышел, хлопнув дверью.       В квартире повисла тяжёлая тишина. Антон и Эдуард остались одни. Эдуард сидел, сгорбившись, и смотрел в пол.       — Он прав, — тихо сказал он. — Маме... ей будет больно. Она его идеализирует.       Антон подошёл и сел рядом с ним.       — Может, и будет. Но лучше боль правды, чем сладкая ложь. Она имеет право знать, с кем живёт.       Тем временем Арсений уже мчался по городу. Навигатор показывал дорогой клуб. Его пальцы судорожно сжимали руль. Он не просто хотел избить отчима. Он хотел стереть его с лица земли. За всё. За предательство его отца, за разрушенное детство своë и Эдуарда, за боль своей матери, за ту ложь, в которой они все жили.       Он ворвался в клуб, как ураган. Охранники попытались остановить его, но один взгляд сметал их с пути. Он прошёл прямо в VIP-зону, откуда доносился знакомый наглый смех.       И там он увидел его. Своего отчима, Владимира. Тот сидел в окружении двух молодых девушек, одна из которых сидела у него на коленях и кормила его виноградом. Он был пьян и самодоволен.       Арсений подошёл к столу. Музыка заглушала шаги, но его фигура, заслонившая свет, заставила Владимира поднять глаза.       — Арсений? Сынок! Какой сюрприз! Присоединяйся к...       Он не успел договорить. Арсений, не говоря ни слова, с размаху ударил его кулаком в лицо. Удар был таким сильным, что Владимир свалился с кресла вместе с девушкой. Вокруг раздались визги.       — Встань, — прорычал Арсений, его голос был страшен.       — Ты спятил! — закричал Владимир, вытирая кровь с разбитой губы. — Я тебя посажу!       — Попробуй, — Арсений наклонился над ним. — А я тем временем расскажу всё матери. И покажу фотографии, которые уже скачал с камер наблюдения этого клуба. Думаешь, ты первый, кто тут устраивает такие вечеринки? Ты разрушил две семьи ради того, чтобы стать посмешищем?       Владимир побледнел.       — Арсений, подожди... Давай поговорим по-взрослому...       — Говори. Быстро. У меня есть предложение. Ты собираешь свои вещи и исчезаешь из жизни моей матери и Эдуарда. Навсегда. Ни звонков, ни писем, ни денег. Ты для нас мёртв. Иначе эти фото увидят не только мама, но и все твои бизнес-партнёры. И твоя новая «молодёжь». Понял?       Владимир, униженный и разгромленный, мог только кивнуть.       Арсений развернулся и ушёл, не оглядываясь. Он не стал добивать его физически. Он сделал хуже — он уничтожил его репутацию и отнял у него всё, что тому было дорого: комфорт и контроль.       Месть была совершена. Но на душе было пусто и горько. Арсений мчался обратно. Он не звонил матери. Он не мог. Вместо этого он позвонил Эдуарду.       — Всё кончено. Он больше не появится. — Пауза. Он знал, что его следующее решение будет жестоким, но необходимым. — Я еду к маме. Скажу ей всё.       Он положил трубку и свернул на знакомую улицу, к дому своей матери.       Он застал её в халате, с чашкой чая перед телевизором. Она улыбнулась, увидев его, но улыбка сразу же сошла с её лица, когда она разглядела его выражение.       — Сынок? Что случилось?       Арсений сел напротив нее. Он не стал смягчать слова. Он выложил всё. Холодно, чётко, без эмоций, как приговор. О том, где и с кем он только что видел её мужа. О том, что это, скорее всего, далеко не первый раз.       Она слушала, не перебивая. Её лицо постепенно становилось всё более безжизненным, чашка в её руках начала дрожать, и он забрал её, чтобы она не обожглась.       — Влад... — она прошептала его имя, и в нём было столько боли и разочарования, что Арсению захотелось тут же вернуться и добить того подлеца.       — Мам, прости, что я тебе это говорю, — его собственный голос вдруг сорвался. — Но ты должна была знать.       Она молча кивнула, смотря в пустоту. Потом подняла на него глаза, и в них, к его удивлению, была не только боль, но и какая-то странная, горькая ясность.       — Знаешь, я... почти что ожидала чего-то подобного. Он всегда был таким... ненасытным. — Она горько улыбнулась. — Просто я очень хотела верить, что на этот раз всё по-настоящему. Что я могу быть счастлива.       Она заплакала. Тихо, без рыданий. Арсений обнял её, и они сидели так молча, пока её плечи не перестали дрожать.                                           *****       Он вернулся глубокой ночью, абсолютно опустошённый. Антон ждал его, всё ещё сидя на диване с Тимошей. Эдуард уже спал.       — Ну как? — тихо спросил он.       Арсений просто покачал головой, снял пальто и повалился на диван рядом с ним. Он лёг и положил голову Антону на колени, закрыв глаза. Он чувствовал себя выжатым.       — Всё сказал. Она... приняла это. Как приговор.       — Мне жаль, — Антон запустил пальцы в его волосы, мягко массируя кожу головы.       — Он испортил всё, к чему прикоснулся, — прошептал Арсений. — Нашу семью. Семью Эдуарда. И свою собственную жизнь теперь тоже.       — Зато теперь она свободна, — тихо сказал Антон. — И ты свободен. Вы все.       Арсений не ответил. Он просто повернулся и обнял Антона за талию, уткнувшись лицом в его рëбра. Ему не нужны были слова. Ему нужно было просто чувствовать, что кто-то есть рядом. Что кто-то твёрдый, тёплый и настоящий держит его, пока мир рушится.       И Антон понимал это. Он просто сидел и гладил его по волосам, пока Арсений не уснул у него на коленях от изнеможения, наконец позволив себе быть уязвимым. Впервые за очень долгое время.       Прошло полчаса. Антон сидел, почти не двигаясь, боясь потревожить Арсения, который, кажется, наконец погрузился в глубокий, исцеляющий сон. Но собственная спина начала ныть от неудобной позы, а нога под ним затекла.       Он осторожно пошевелился, пытаясь восстановить кровообращение. Арсений тут же вздрогнул и пробормотал что-то невнятное, его пальцы рефлекторно сжали ткань футболки Антона.       — Тссс, всё хорошо, — тихо прошептал Антон, снова поглаживая его волосы. — Просто моя спина уже подаёт заявление на увольнение. Давай переместимся в более подходящее для сна место?       Арсений медленно пришёл в себя. Он приподнялся с его колен, его глаза были затуманены сном, волосы растрёпаны, а на щеке отпечаталась складка от джинсов. Он выглядел невероятно беззащитным.       — Что? — он протёр глаза кулаком, как маленький ребёнок.       — Я сказал, пора в кровать. Настоящую. Ты же не хочешь, чтобы твой личный анальгетик утром не мог разогнуться? — Антон улыбнулся ему, стараясь говорить легко и шутливо.       Арсений молча кивнул, всё ещё сонный. Он позволил Антону поднять себя с дивана и повести в спальню, почти полностью на него опираясь.       В спальне Антон аккуратно уложил его на простыни и хотел было отойти к своей стороне, но Арсений не отпустил его руку.       — Останься, — это прозвучало не как приказ, а как сонная, почти незаметная просьба.       Антон улыбнулся в темноте.       — Куда я денусь? — он обошёл кровать и лёг рядом, повернувшись к нему боком.       Они лежали лицом к лицу в полумраке, освещённые только светом фонарей из окна. Всё напряжение, вся ярость и боль дня окончательно ушли, оставив после себя только тихую, глубокую усталость и... странное чувство покоя.       Арсений смотрел на Антона. Его обычно острый, колючий взгляд был сейчас мягким и расслабленным. Он медленно, почти неосознанно, протянул руку и провёл пальцами по его щеке, касаясь уголка губ.       — Спасибо, — снова прошептал он. — За то, что ты есть.       Антон поймал его руку и прижал к своей груди, чтобы Арсений чувствовал биение его сердца.       — Спи уже, кретин, — сказал он ласково, без единой нотки раздражения в голосе. — Завтра будет новый день. А я никуда не ухожу.       Арсений закрыл глаза, его дыхание наконец стало ровным и глубоким, а тело полностью расслабилось. Его рука так и осталась лежать на груди Антона.       Антон ещё несколько минут смотрел на его спящее лицо, на разгладившийся лоб, на тёмные ресницы. Он чувствовал, как что-то тёплое и огромное переполняет его изнутри. Это было страшнее и прекраснее любой страсти. Это была ответственность. И он был готов её нести.       Он осторожно, чтобы не разбудить, придвинулся ближе, пока их лбы почти не соприкоснулись, и закрыл глаза, наконец позволяя себе уснуть.       И впервые за долгие годы они оба спали совершенно спокойно, в полной тишине и безопасности, зная, что другой — прямо здесь, рядом, и никуда не денется.                                           *****       После истории с отцом Эдуард стал ещё более замкнутым и колючим. Он ходил по школе, будто окружённый невидимой стеной, отталкивая любые попытки заговорить с ним. Но было одно исключение.       Он чувствовал его взгляд. Тяжёлый, спокойный, неотрывный. Он мог стоять у своего шкафчика, делая вид, что копается в учебниках, и чувствовать, как через весь шумный коридор на него смотрит он. Елисей.       Однажды Эдуард не выдержал. Он резко поднял голову и поймал этот взгляд. Елисей стоял, прислонившись к стене у выхода, с безразличным видом обсуждая что-то с парнем из баскетбольной команды. Но его глаза были прикованы к Эдуарду. Не навязчиво, а... изучающе.       Эдуард не отвёл взгляд. Он сжал учебник так, что костяшки побелели, и послал Елисею самый ядовитый, вызывающий взгляд, на который был способен. «Чего уставился, придурок?»       В ответ уголки губ Елисея дрогнули в едва заметной улыбке. Он медленно, не спеша, оттолкнулся от стены и... направился прямо к нему.       Эдуард почувствовал, как у него заколотилось сердце. Он приготовился к насмешке, к колкости, к чему угодно.       Елисей остановился в метре от него, его спокойствие действовало как вызов.       — Справочник по алгебре, — сказал он ровным голосом, глядя на книгу в руках Эдуарда. — Семинар по олимпиадным задачам сегодня после шестого. Кабинет 405. — Он сделал маленькую паузу. — Если, конечно, у тебя нет планов поразбираться ещё с кем-нибудь в тёмном углу.       Это была не насмешка. Это был намёк. На их общую тайну. На то, что он знал.       Эдуард вспыхнул от ярости и смущения.       — А тебе-то какое дело? — прошипел он, сжимая книгу ещё сильнее. — Иди со своими дружками-придурками мяч погоняй.       — С дружками-придурками скучно, — невозмутимо ответил Елисей. — А с тобой, я смотрю, не соскучишься. — Его взгляд скользнул по ссадине на скуле Эдуарда, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. — Или уже успел?       — Отвали, — буркнул Эдуард, хлопая дверцей шкафчика. Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя на спине жгучий взгляд Елисея. Его сердце бешено колотилось.                                           *****       Семинар. Кабинет 405.       Эдуард, конечно, пришёл. Позже всех. Сел на самую заднюю парту, натянул капюшон и сделал вид, что весь мир ему глубоко безразличен.       Елисей вёл семинар у доски, объясняя какое-то сложное доказательство. Он был спокоен, уверен в себе, его голос был ровным и понятным. Он не смотрел на Эдуарда. Ни разу.       Но когда семинар закончился и все стали расходиться, Елисей оказался рядом с его партой.       — Ну что, бунтарь, всё понял? — спросил он, собирая свои вещи.       — Отстань, — пробурчал Эдуард, не поднимая головы.       — Вижу, не понял, — заключил Елисей. — Жаль. А задача интересная.       И он ушёл. Но на парте осталась лежать его забытая, дорогая ручка.       Эдуард сидел и смотрел на неё минут пять. Потом, озираясь, чтобы никто не видел, судорожно сунул её в карман. Его пальцы сжали холодный металл. Он ненавидел себя за этот порыв, за эту слабость. Но он не мог заставить себя выбросить её или отдать, он хотел еë вернуть.       На следующий день он подошёл к Елисею у его шкафчика. Он не стал ничего говорить. Он просто молча сунул ему в руки ту самую ручку и развернулся уходить.       — Эй, — окликнул его Елисей. Эдуард обернулся. Тот вертел ручку в пальцах. — Спасибо. А то отец бы заругал. Она у него... подарочная.       В его голосе не было насмешки. Была лёгкая, едва уловимая уязвимость. И это обезоружило Эдуарда сильнее любой насмешки.       — Да забей, — буркнул он, но уже не так ядовито.       — За то, что вернул, полагается награда, — Елисей достал из рюкзака флешку и протянул ему. — Там записи всех семинаров и задачи. Чтобы догнать, раз уж ты всё проспал.       Эдуард взял флешку. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Внутри что-то дëрнулось, будто от удара током.       — Я ничего не просил, — он снова нахмурился, пытаясь вернуть себе защитную маску.       — Я знаю, — улыбнулся Елисей. — Это я тебе навязываюсь. Привыкай.       И он ушёл, оставив Эдуарда одного с горящими ушами и флешкой, которая жгла его карман сильнее любого ворованного взгляда. Он ненавидел это чувство. Это назойливое, настойчивое внимание. Это спокойствие, которое не ломалось о его колючки.       Эдуард шёл домой, засунув руки глубоко в карманы и пытаясь придать своему лицу самое отстранённое и безразличное выражение.       «Чего он ко мне лезет?» — эта мысль стучала в висках навязчивым, подозрительным ритмом. — «Что ему от меня надо?»       Он перебирал в уме все возможные варианты, каждый мрачнее предыдущего.       Вариант первый: Насмешка.       Может, Елисей просто решил поиздеваться над «нищебродом»? Показать своё превосходство? Дать ему флешку, словно подачку, чтобы потом рассказать всем, как тот жадный до всего бесплатного? Эдуард стиснул зубы. Это было похоже на правду. Так бы поступили многие в этой школе.       Вариант второй: Любопытство.       Елисей был умным. А умные люди любят сложные задачи. А Эдуард был ходячей, колючей, нерешаемой проблемой. Может, он просто решил его «исследовать»? Как интересный экспонат? Разобрать по косточкам, понять, как он устроен, а потом... выбросить, когда станет скучно? От этой мысли стало ещё гаже.       Вариант третий: Жалость.       Может, он всё знает? Про отчима, про скандал, про его постылую жизнь? И это внимание — всего лишь жалость успешного, красивого, богатого парня к неудачнику? От этой мысли Эдуарду захотелось развернуться, найти Елисея и швырнуть эту чёртову флешку ему в лицо. Он ненавидел жалость больше всего на свете.       Вариант четвёртый, совершенно немыслимый: Искренность.       Нет. Такого не бывает. Люди не бывают просто так добры. Особенно такие как Елисей. За всем всегда есть цена, скрытый умысел, выгода.       Он пришёл домой, в пустую квартиру, ведь мать снова работала допоздна, заперся в своей комнате и сел за стол, уставившись на флешку. Она лежала перед ним, как обвинение.       Он должен был её выбросить. Просто взять и выкинуть в урну. Чтобы доказать... себе в первую очередь, что он не купится на эти дешёвые подачки.       Но его рука сама потянулась к ноутбуку.       «Чисто посмотреть, что там» — рациональнозировал он себе. — «Просто из любопытства. Чтобы знать, над чем он там смеётся».       Он вставил флешку. Там действительно были аккуратно разложенные по папкам материалы. Конспекты, задачи, решения. Всё чисто, структурированно, без единого лишнего файла. Никаких скрытых посланий, обидных названий папок. Просто... помощь.       Эдуард закрыл ноутбук и откинулся на стуле, закрыв глаза. Он чувствовал себя ещё более сбитым с толку.       «Ладно»— сдался он наконец своим мыслям. — «Допустим, он не издевается. Но тогда... почему? Почему Я?»       И тут его осенила самая шокирующая мысль из всех возможных.       А что, если... Елисею он просто понравился?       Не как загадка, не как объект для изучения. А... просто нравится. Его колючесть, его злость, его упрямство. Может, богатым мальчикам в их идеальном мире не хватает именно такой, грубой, неотполированной реальности?       Эта мысль была настолько новой и пугающей, что у Эдуарда перехватило дыхание. Она не вписывалась ни в одну из его схем мира. Она требовала чего-то взамен. Не денег, не услуг. Она требовала... ответной смелости. Доверия.       Он снова посмотрел на флешку. Теперь она выглядела не как подачка, а как... приглашение. На самый опасный и непредсказуемый квест в его жизни.                                           *****       Эдуард сидел на скамейке в школьном дворе, втихаря куря вдали от всех, когда тень заслонила от него солнце. Он поднял голову. Перед ним стоял Елисей.       — Курить вредно, — констатировал он факт, без осуждения в голосе.       — Отстань, нянька, — буркнул Эдуард, затягиваясь глубже, но внутри него ëкнуло. Опять он.       — И снова «отстань». Это твое любимое слово? — Елисей сел рядом, не обращая внимания на его угрюмый вид.       — А у тебя есть другие, чтобы оправдать своё залипание на мне? — язвительно бросил Эдуард, выпуская дым в его сторону.       Елисей не отшатнулся. Он внимательно посмотрел на него, его зелёные глаза были спокойны и серьёзны.       — Да. Есть, — сказал он просто. — Ты интересный.       Эдуард фыркнул, ожидая продолжения вроде «как подопытный кролик» или «как редкий вид грибка».       Но продолжения не последовало. Елисей просто сидел и смотрел на него, как будто сказал всё, что хотел.       — И что? — не выдержал Эдуард. — Вся школа для тебя скучная, а я один интересный? Скажешь ещё, что я и умный.       — Умный — да. Искренний. И не прогибаешься. Со мной обычно все прогибаются. Это скучно.       Эдуард замер с сигаретой на полпути ко рту. Он смотрел на Елисея, пытаясь найти в его глазах насмешку, ложь, хоть что-то. Но видел только чистую, неудобную правду.       — У меня нет друзей, — вдруг добавил Елисей, глядя куда-то в сторону, на футбольное поле. — Есть знакомые, приятели, те, кому нужны мои деньги или связи. Ты... ты первый, кто послал меня просто потому, что ты так себя чувствуешь. Это... что-то новенькое.       Он повернулся к Эдуарду, и в его взгляде появилась та самая уязвимость, которую Эдуард уже ловил мельком.       — Я хочу дружить с тобой. — Он сказал это прямо, чётко, без намёков. Как констатацию факта. Как вызов.       Эдуард потушил сигарету, раздавив её о землю. Внутри него бушевала буря. Его подозрительность кричала, что это ловушка. Но что-то другое, новое и робкое, шептало, что это... шанс.       — Дружить, — он повторил это слово, как будто пробуя его на вкус. Оно было странным и чужим. — И как... дружат такие как мы? Мы ведь небо и земля.       — Не знаю, — честно признался Елисей, и на его лице впервые появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Думаю, мы можем это выяснить. Например, начать с того, чтобы пойти на то свидание, на которое я пока тебя не звал.       Эдуард покраснел до корней волос и отвёл взгляд.       — Ты, блять, совсем ебанутый.       — Возможно, — согласился Елисей, вставая. — Решай.       И он ушёл, оставив Эдуарда на скамейке с разбегающимися мыслями и странным, необычным чувством. Прямота Елисея была ошеломляющей. И, чёрт возьми, неотразимой.       Эдуард сидел ещё минут пять, тупо уставившись в асфальт. Потом резко встал, с силой пнул скамейку ногой.       — Да ты что, блять, совсем ебанутый? — прошипел он в пустоту, как будто Елисей всё ещё мог его слышать. — «Свидание»? Серьёзно? Мы с тобой на одном языке вообще разговариваем?       Он зашагал прочь от скамейки, сжав кулаки в карманах. Внутри него всё кипело.       «Дружить». «Интересный». «Свидание». Слова крутились в голове, как назойливые мухи.       «Что это вообще за сказка для дебилов? Он что, с планеты розовых пони свалился? Я бы в рыло дал, если бы не обаяние его... нет, блять, не обаяние... наглость! Да, наглость!»       Он фыркнул и потянулся за новой сигаретой, но потом с отвращением сунул пачку обратно.       — «Курить вредно», — передразнил он Елисея сквозь зубы. — Самый вредный тут — это ты со своим долбаным здравым смыслом и... и... прямотой!       Он шёл по улице, бормоча себе под нос и привлекая странные взгляды прохожих. Он был зол. На Елисея, за его предложение. На себя — за то, что не послал его сразу и окончательно. За то, что эта идея хоть на секунду показалась ему... заманчивой.       — «Решай», — снова передразнил он, язвительно. — Решил, дебил. Решил, что ты не в себе. И я тоже, если буду это даже на секунду рассматривать.       Но даже несмотря на весь этот внутренний театр ярости и отрицания, где-то очень глубоко, под всеми слоями колючек и сарказма, сидела крошечная, испуганная мысль:       «А что, если... попробовать? Всего один раз. Просто чтобы посмотреть, что будет. Просто чтобы потом сказать ему «А я же говорил, что это хуйня»».       И эта мысль пугала его больше всего на свете. Потому что она означала, что его ледяная крепость дала первую, почти невидимую трещину.