Всё началось с железной дороги

      На следующий день Эдуард надеялся, что этот странный разговор был галлюцинацией. Но нет. На перемене он попытался скрыться в толпе, но буквально наткнулся на Елисея у автомата с газировкой.       — «Спрайт» или «Колу»? — спросил тот, как будто они уже сто лет дружат.       — Иди на... — шум толпы съел остальные три весëлые буквы. Елисей кивнул, купил два «Спрайта» и сунул один Эдуарду в руки, прежде чем тот успел отказаться.       — Мне сказали, что это твой любимый. — Развернулся и ушёл.       Эдуард держал в руках эту чëртову холодную жестяную банку, глядя то на неё, то на уходящего Елисея. Он ядовито прошептал:       — Придурок. — Кладя «Спрайт» в портфель.       Столовая была главным полем битвы социальных групп. Богатые детки — у окон, «популярные» — в центре, а такие как Эдуард — по углам, в тени, в одиночестве.       Эдуард, как обычно, взял свой поднос с самой дешëвой базовой порцией и направился к своему заветному столику в самом дальнем углу, подальше от всех. Он уже было настроился на уединённое поглощение пищи под звуки собственного негодования, как вдруг его планы рухнули.       Его столик был уже занят.       Не какими-то шумными компаниями. Елисеем.       Он сидел один, с тарелкой чего-то здорового и дорогого, уткнувшись в телефон, как будто так и было заведено испокон веков. Его дорогой рюкзак лежал на соседнем стуле, как бы невзначай занимая его.       Эдуард замер с подносом в руках. Он огляделся. Свободные места были, но... не его.       — Чего встал? — раздался спокойный голос. Елисей не поднял глаз от телефона. — Садись. Место свободно. — Он, не отрываясь от экрана, отодвинул свой рюкзак.       Эдуард чувствовал на себе любопытные взгляды. Особенно от той самой «элиты» у окон, которая с удивлением наблюдала, как Елисей Представительский сидит в углу с Эдуардом Угрюмым.       — Ты что, спятил? — прошипел Эдуард, наклоняясь к нему. — Твои там брошенки.       — Мои «бро», — наконец поднял на него глаза Елисей, — могут потерпеть. Садись, а то сейчас кто-то другой сядет, и будет ещё неловче.       Это был шантаж. Чистой воды. Эдуард сжал зубы и плюхнулся на стул напротив, с ненавистью вонзая вилку в свой бургер. Он ел молча, уставившись в тарелку, чувствуя себя как на иголках.       Елисей доел своё киноа, отпил из своей модной многоразовой бутылки и... достал из рюкзака два яблока. Одно зелёное, одно красное. Он положил их на стол между ними.       — Выбирай, — сказал он.       — Что? — Эдуард смотрел на яблоки, как на гранаты.       — Яблоко. Выбирай какое-нибудь. Я всё равно одно не съем.       — Отстань со своими яблоками! — Эдуард был в ярости от этой абсурдной ситуации.       — Ладно, — Елисей пожал плечами и взял зелёное. — Значит, тебе красное. Оно слаще. — И он толкнул красное яблоко через стол к его подносу.       Он не стал его уговаривать. Он просто оставил его там и снова уткнулся в телефон, спокойно доедая своё зелёное яблоко.       Эдуард сидел и смотрел на это идеальное, глянцевое красное яблоко. Оно лежало рядом с его жалкой порцией, как символ другого, чужого мира, который настойчиво лез в его жизнь.       Он хотел его швырнуть. Отшвырнуть поднос и уйти. Но... он этого не сделал. Он просто сидел и тупо смотрел на яблоко, пока Елисей не закончил есть, не собрал свои вещи и не ушёл, кивнув ему на прощание так, будто они только что мило побеседовали.       Эдуард так и не тронул яблоко. Но он и не выбросил его. Когда он уходил из столовой, он, озираясь, сунул его в карман своего рюкзака.       Оно пролежало там весь день, отдавая сладковатым запахом и напоминая о том, что его пространство было нарушено. И что, возможно, это было не так уж и плохо.       А та самая банка «Спрайта» болталась у него за спиной, напоминая о себе глухим перекатыванием при каждом шаге. На последнем уроке, от скуки, он не выдержал. Достал её. Конденсат уже высох, жесть была комнатной температуры. Он с ненавистью щёлкнул кольцом, шипение было не таким громким, как в холоде. Он сделал глоток. Сладкая, липкая газировка показалась ему безвкусной и противной.       «Какая дрянь» — подумал он и... сделал ещё один глоток.       И ещё.       К концу урока банка была пуста. Он смял её с таким остервенением, будто это был сам Елисей, и швырнул в урну. Но внутри остался неприятный, сладковатый привкус, который не хотел исчезать. Как и навязчивая мысль, что кто-то знал, что он любит «Спрайт».                                           *****       Красное яблоко пролежало в рюкзаке до вечера. Дома, разбирая вещи, Эдуард вытащил его. Оно было идеальным, без единой вмятины, будто с рекламной картинки. Он положил его на стол и сел делать уроки. Периферическим зрением он видел это яркое красное пятно. Оно раздражало. Он пытался игнорировать его, но оно будто гипнотизировало его.       «Выбросить. Надо просто выбросить» — уговаривал он себя.       Но его рука не поднималась это сделать. Это было бы слишком... драматично. Слишком много смысла в простом яблоке.       В итоге, ближе к ночи, когда он уже ложился спать, он взял его, повертел в руках и откусил. Хруст был оглушительно громким в тишине комнаты. Яблоко оказалось невероятно сочным и сладким. Таким сладким, что аж першило в горле. Он доел его до огрызка и зашвырнул его в мусорное ведро с чувством странной победы и лёгкого стыда. Он не поддался. Он просто... съел яблоко. Потому что оно было вкусным. Никакого другого смысла.       Но на следующий день, проходя мимо фруктового ларька, он на секунду задержал взгляд на коробке с точно такими же красными яблоками. И почувствовал ту самую сладость на языке. Он фыркнул и прошёл мимо, но щёки его порозовели.       Эти маленькие «капитуляции» были важнее громких слов. Он ещё не был готов принять дружбу, но его тело и его привычки уже начали привыкать к присутствию Елисея в его жизни. Через желудок, через вкусовые рецепторы, через быт. И это было самое опасное и необратимое последствие.                                           *****       Прошло пару недель с тех пор, как Елисей начал свою «операцию по завоеванию». Эдуард всё ещё огрызался, но уже менее яростно. Он даже начал машинально брать те самые яблоки и «Спрайты», хотя делал вид, что они ему противны.       Однажды на математическом кружке разбирали сложную задачу. Учительница, Марина Викторовна, в качестве примера упомянула:       — Представьте, что вы наследуете бизнес от отца...       Эдуард, который в этот момент вполуха слушал и смотрел в окно, вдруг весь напрягся. Его лицо стало каменным. Он резко опустил голову, уставившись в тетрадь, но было видно, что он больше не видит ни цифр, ни строк.       Елисей, сидевший через парту, заметил эту мгновенную перемену. Он видел, как сжались кулаки Эдуарда и как тот буквально втянул голову в плечи, словно защищаясь от удара.       Марина Викторовна, ничего не подозревая, продолжала:       — И вам нужно рассчитать рентабельность, чтобы не обанкротить дело всей его жизни.       Эдуард резко поднялся. Стул с грохотом упал назад.       — Я... мне надо выйти, — пробормотал он сорвавшимся голосом и, не глядя ни на кого, быстрыми шагами вышел из класса.       В классе повисло неловкое молчание.       — Ну что ж, продолжим, — пожала плечами учительница.       Все продолжили. Кроме Елисея. Он посидел ещё минуту, глядя на пустую парту, потом так же тихо встал и вышел.       Он нашёл Эдуарда не в туалете и не в гардеробе. Он выглянул в окно на лестничной площадке и увидел его во дворе. Тот стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу телефонной будки, его плечи были напряжены, а спину будто сводило от сдерживаемых эмоций.       Елисей не стал сразу подходить. Он купил в автомате две банки горячего шоколада, подождал, пока они немного остынут, и только потом медленно вышел во двор.       Он подошёл и молча протянул одну банку. Эдуард вздрогнул, но не обернулся.       — Отстань.       — Пей. Горячий, — просто сказал Елисей и прислонился к будке рядом с ним, сделав глоток из своей банки.       Они постояли так несколько минут в тишине. Пар от шоколада смешивался с их дыханием на морозном воздухе.       — Мой отец, — вдруг хрипло начал Эдуард, всё ещё глядя в стекло, — не оставил мне ничего. Только долги и чувство вины за то, что он ушёл. — Он сказал это в пространство, не ожидая ответа.       Елисей не стал говорить «мне жаль» или «я понимаю». Он сказал:       — Мой отец оставит мне слишком много бизнеса. Иногда мне кажется, он строит его не для себя, а для моего будущего памятника. И я ненавижу чувствовать себя частью его проекта, а не сыном.       Эдуард медленно повернул голову и посмотрел на него. Впервые его взгляд был не злым, а... изумлённым. Он ожидал жалости, неловкости, пустых утешений. Но он услышал признание. Такую же боль, только с другой стороны монеты.       — И что? — с вызовом спросил Эдуард, но уже без прежней язвы.       — И ничего, — Елисей пожал плечами. — Просто подумал, тебе стоит знать, что не у тебя одного отец — источник головной боли. Просто у всех боли разные.       Он допил свой шоколад, смял банку и точным броском отправил её в урну.       — Возвращайся на кружок. Там как раз начали разбирать самое интересное. Без тебя не справятся.       И он пошёл обратно к школе, не оглядываясь и не проверяя, идёт ли Эдуард за ним.       Эдуард посмотрел ему вслед, потом на банку горячего шоколада в своих руках. Он сделал глоток. Сладкий, густой напиток согрел его изнутри. Не только физически.       «Выходит, и у богатеньких есть проблемы и чувства.»       Он не получил жалости. Он получил понимание. И это было в тысячу раз ценнее.       Когда он через пять минут вернулся в кабинет и молча сел на своё место, он не посмотрел на Елисея. Но он почувствовал, как тот на секунду задержал на нём взгляд. И в этот раз Эдуард не стал делать вид, что не замечает. Он просто кивнул, всего один раз, почти невидимо. И продолжил решать задачу.       Это был переломный момент. Елисей прошёл проверку на прочность. Он показал, что видит не просто «проблемного парня», а человека с такой же болью, как у многих. И что он не боится этой боли. А это значило, что ему можно если не доверять, то хотя бы... перестать активно отталкивать.                                           *****       Зимние каникулы. Для Арсения и Антона это означало уютные вечера у камина, прогулки по заснеженному городу и ничегонеделание. Для Эдуарда — суровую реальность.       Идея пришла к нему сама собой, когда он увидел, как Антон радуется новому свитеру от Арсения. У него, Эдуарда, не было денег на такие подарки. Но он не мог прийти с пустыми руками. Не мог позволить себе быть вечным должником, «бедным родственником», которого только терпят из жалости.       — Я на каникулах подрабатывать буду, — заявил он как-то вечером за ужином, стараясь говорить небрежно. — В соседнем гипермаркете грузчиком. Смена по двенадцать часов.       Арсений нахмурился.       — Эдуард, это не нужно. У тебя каникулы. Я могу тебе денег дать.       — Мне нужны свои деньги, — отрезал Эдуард, глядя в тарелку. — На свои нужды.       Он не соврал. Просто под «нуждами» он подразумевал подарки:       Маме — новый тёплый шарф, чтобы она не мёрзла, пока ждёт автобус на работу.       Антону — крутую бейсболку с роликами (Эдуард выспросил у него всё, что тот любит, под видом безразличного любопытства и откопал тот эфир с выступлением Антона).       Арсению — дорогой кофе в зёрнах. Не потому, что Арсений не мог купить его сам, а чтобы показать, что обида рассеивается.       И Елисею...       С Елисеем было сложнее. Что можно подарить парню, у которого, наверное, всё есть? Что-то недорогое, но... со смыслом. Что-то, что не будет выглядеть попыткой купить его расположение.       Работа грузчиком была адской. Он таскал тяжёлые коробки в неотапливаемом помещении, руки стирались в кровь в перчатках, спина ныла так, что по ночам он не мог уснуть. Он приходил домой, чаще всего в квартиру Арсения, потому что свою мать он не хотел волновать, и валился с ног. Он стал раздражительным, худел на глазах, под глазами залегли тёмные круги.       Антон пытался его накормить получше, Арсений — поговорить, но Эдуард только отмахивался:       — Всё нормально. Сам справлюсь.       Однажды, возвращаясь с ночной смены, он наткнулся на Елисея. Тот выходил из какого-то модного кафе с друзьями, теми самыми «знакомыми». Он был в лёгкой, стильной куртке, смеялся. Увидев Эдуарда в грязной рабочей робе, с осунувшимся лицом, он замер. Его улыбка исчезла.       — Эдуард? Что с тобой?       — Работаю, — буркнул Эдуард, пытаясь пройти мимо. — Не у всех каникулы — это курорты.       Елисей что-то сказал своим приятелям, те ушли, кинув на Эдуарда любопытные взгляды.       — Зачем тебе это? — спросил Елисей, догоняя его. Его голос звучал не осуждающе, а... встревоженно.       — На свои нужды. — Взорвался Эдуард, поворачиваясь к нему. Он был измотан, зол на весь мир и в частности на этого павлина, который не понимал простых вещей. — Или ты думаешь, все должны жить на папины деньги?       Он ждал, что Елисей обидится, уйдёт. Но тот просто смотрел на него своими спокойными зелёными глазами.       — Нет, — тихо сказал он. — Я думаю, что ты себя гробишь. Я могу дать тебе денег. И мне... не всё равно.       Эдуард не нашёл, что ответить. Он просто развернулся и побрёл дальше, чувствуя на спине его тяжёлый, беспокойный взгляд. Было обидно, больно и... чертовски приятно, что кому-то не всё равно.       Эти каникулы стали для него настоящим испытанием на прочность.                                           *****       Эдуард стоял перед стеллажами с блокнотами, чувствуя себя абсолютно потерянным. Крутая одежда, гаджеты — всё это было не то. Слишком нарочито, слишком пытаясь «догнать». Ему нужно было что-то... своё. Что-то, что говорило бы: «Я тебя вижу таким, какой ты есть».       Его взгляд упал на полку с простыми, но качественными блокнотами в твёрдой чёрной обложке. Без единой надписи, без узоров. Суровые, функциональные, как штурманские журналы. Такие, в которых можно выводить сложные формулы, не отвлекаясь на глупости.       «Вот. Идеально» — мелькнула мысль.       Потом он увидел стойку с ручками. Не шариковыми, а гелевыми, с тонким стержнем. Такими, которые пишут мягко и чётко. Он взял одну, попробовал на тестовом листке. Линия была ровная, почти идеальная.       «Он оценит» — с какой-то внутренней уверенностью понял Эдуард.       Он купил блокнот и набор из трёх чёрных гелевых ручек. Упаковал всё в простой белый пакет. Подарок был строгим, почти аскетичным. Но в этой строгости был огромный смысл: «Я заметил, чем ты живёшь. И я уважаю это».                                           *****       Канун Нового года, квартира Арсения. Эдуард находился здесь потому, что его мама эту ночь работала, а он не хотел томиться в одиночестве. Арсений и Антон не были против его компании. Подарок маме Эдуард оставил на кухне на столе, аккуратно свернув в красный, любимый цвет мамы, пакет, и записку «С Новым годом. Не замëрзнешь.»       Ёлка мерцала огнями, пахло мандаринами и вкусной едой. Эдуард нервничал. Подарки были спрятаны у него в комнате. Он ждал подходящего момента.       Первым он подошёл к Антону, который наливал всем сок.       — Держи, — буркнул Эдуард, суя ему в руки свёрток. — Не благодари.       Антон удивлённо раскрыл бейсболку. Его лицо озарилось самой искренней улыбкой.       — Офигенная! Ты откуда узнал об этом!? Спасибо, боже мой!       Он тут же надел её набекрень и потрепал Эдуарда по волосам. Тот пробубнел что-то невнятное и отступил, но в душе потеплело.       Потом настал черёд Арсения. Эдуард подошёл к нему, когда тот стоял у окна.       — Это... тебе, — он протянул небольшой пакет. — Кофе. Говорят... неплохой.       Арсений молча взял пакет, посмотрел на дорогой бренд, потом на исхудавшее, уставшее лицо Эдуарда. В его глазах что-то дрогнуло. Он не сказал «спасибо». Он просто положил руку ему на плечо и сжал его так крепко, что тому стало почти больно. В этом молчаливом жесте было больше благодарности, чем в любых словах. И на губах Эдуарда впервые за эти тяжелые дни образовалась улыбка.       Остался последний...                                           *****       Елисей сидел в гостиной своего огромного, пустого пентхауса. На столе стоял нетронутый ужин, который приготовила служанка. В углу мерцала огромная, идеально украшенная ель. Было тихо, стерильно чисто и невыносимо одиноко.       Его родители «задержались на срочном совещании в Швейцарии». Прислали смс. В качестве новогоднего подарка на столе лежал изящный конверт. Он открыл его. Чек на 400 000 рублей. Без единой подписи, без записки. Просто цифры. Это был годовой доход многих семей, а для него — очередной знак того, что он — просто строка в бюджете, проект, который нужно финансировать.       Он швырнул чек обратно на стол. В горле стоял ком. Он чувствовал себя не большим, сильным парнем, а маленьким мальчиком, которого снова забыли в огромном доме. Он подошёл к панорамному окну, смотря на праздничный город внизу. Все эти огни, эта жизнь — всё это было где-то там, далеко от него.       В этот момент завибрировал телефон. Эдуард. 23:23. Эй. Ты где? Елисей. 23:23. Дома. Эдуард. 23:23. У центральной ёлки. Через 10 минут. Не опаздывай.       Елисей прочитал сообщение три раза. Потом медленно улыбнулся. Это было так на него непохоже — это приказ, а не просьба. Он не раздумывая схватил куртку и выбежал из дома.       Центральная площадь была полна народа. Шум, смех, музыка. Елисей стоял под огромной ёлкой, и на него падал крупный, пушистый снег. И вот он увидел его. Эдуард пробирался сквозь толпу, закутанный в свою старую куртку, с нахмуренным лицом, как будто шёл на казнь.       — Ну, чего позвал? — Елисей попытался говорить как обычно, но голос немного дрогнул.       Эдуард, не говоря ни слова, сунул ему в руки тот самый белый пакет.       — Держи... за... конспекты. И потому, что ты... понимающий.       Елисей заглянул внутрь. Увидел чёрный блокнот и ручки. Он вынул блокнот, и его пальцы, привыкшие к дорогим вещам, почувствовали приятную, шершавую текстуру обложки. Он понял всё. Понял, что это стоило Эдуарду недель каторжной работы. Понял, что это — самый дорогой подарок в его жизни.       — О, господи... — вырвалось у него, и голос окончательно сломался. Он не сдержался. Он сделал шаг вперёд и просто обнял Эдуарда. Крепко-крепко, прижавшись лицом к его холодной куртке, чувствуя запах снега и дешёвого стирального порошка.       Эдуард окаменел. Он стоял с раскинутыми руками, широко раскрыв глаза. Потом его тело медленно расслабилось, и он неловко, почти несмело, похлопал Елисея по спине.       — Эй... ну ты чего... всё нормально... — пробормотал он, краснея так, что было видно даже в свете фонарей.       Елисей отстранился, быстро вытирая тыльной стороной ладони предательскую влагу с глаз.       — Прости. Я... — он сглотнул ком. — Просто... это так мило. Спасибо. — Он сжал блокнот в руках, как драгоценность. — А я... я тебе ничего не подготовил. Я...       — Да забей, — отмахнулся Эдуард, смотря куда-то в сторону, но было видно, что он тронут этой реакцией. — Мне ничего не надо.       — Нет, — вдруг сказал Елисей, и в его глазах вспыхнула решимость. — Стой тут. Никуда не уходи. Пять минут.       Он развернулся и скрылся в толпе. Эдуард остался стоять под снегопадом, всё ещё ощущая на плече тепло того объятия и лёгкое головокружение от происходящего.       Через пять минут Елисей вернулся. В руках у него были две огромные бумажные кружки с дымящимся глинтвейном и... два одинаковых, уродливо-прекрасных брелка в виде светящихся снеговиков, купленных у уличного торговца.       — Держи, — он протянул одну кружку и один брелок Эдуарду. Его глаза снова сияли, но теперь — озорным, счастливым блеском. — Это неблагодарный должник возвращает долг. Пей. И повесишь на ключи. Чтобы помнил.       Эдуард взял дурацкого снеговика. Он был дешёвым, кривым и светился жёлтым светом. Он был абсолютно идеальным.       — Ладно, — буркнул он, пытаясь скрыть улыбку. — Только из-за глинтвейна.       И они стояли под огромной ёлкой, два таких разных парня, пили горячий глинтвейн, и снег падал им на головы, а в карманах у них лежали самые лучшие в мире подарки — не купленные за деньги, а выстраданные и подаренные от всего сердца. И для Елисея этот Новый год внезапно стал самым счастливым в жизни.                                           *****       После ухода Эдуарда в квартире воцарилась тихая атмосфера. Антон ходил по гостиной, поправляя уже идеально стоящие подушки, а Арсений наблюдал за ним с дивана с лёгкой улыбкой.       — Ну что, тоже побежишь под ёлку к тайному поклоннику? — поинтересовался Арсений, и в его голосе звучала лёгкая, любящая насмешка.       — Ага, конечно, — фыркнул Антон. — У меня тут один босс-тиран, который на каникулах заставляет меня прибираться. Куда уж тут.       Он подошёл к ёлке и достал из-под неё два небольших, но изящно упакованных подарка.       — Вот, — он протянул один из них Арсению. — Не смей смеяться.       Арсений, удивлённо подняв бровь, развернул бумагу. Внутри лежали... новые замшивые перчатки для вождения. Тёплые, удобные, именно той модели, которые он давно хотел, но всё забывал купить.       — Как ты... — он посмотрел на Антона.       — Ты третью неделю на своих старых ругался, что пальцы мёрзнут, — пожал плечами Антон. — У меня вообще-то уши есть.       Арсений смотрел на перчатки, а потом на Антона. Его лицо стало серьёзным.       — Спасибо, — он сказал очень тихо и искренне. — Это... идеально.       Потом он встал и подошёл к своему рабочему столу. Он достал оттуда маленькую коробочку и протянул её Антону.       — А это... тебе.       Антон с замиранием сердца развернул её. Внутри, на чёрном бархате, лежал ключ. Не от машины и не от офиса. Простой ключ от квартиры.       — Чтобы ты не болтался у двери, как беспризорный, когда меня нет дома, — сказал Арсений, глядя куда-то в сторону, как будто совершал что-то неловкое. — И... чтобы ты знал. Это твой дом тоже. Всегда.       Антон не нашёл слов. Он просто смотрел на ключ, а потом на Арсения. Его глаза блестели. Он кивнул, сжав ключ в ладони так, что тот впился в кожу.       — Трогательно, — его голос дрогнул.       Арсений улыбнулся, и они обнялись — крепко, по-мужски, но в этом объятии была вся нежность, на которую они были способны.       — Люблю тебя. — Очень тихо прошептал Антона, тогда Арсений обнял его ещё крепче, сдерживая слëзы.       — И я тебя... люблю.       Позже они сидели на диване, смотрели какой-то дурацкий новогодний фильм и зажигали друг у друга из рук бенгальские огни. Им не нужны были толпы людей и шумные гулянки. Им было хорошо вдвоём в их тихой, тёплой крепости. Они знали, что где-то там их «младший» заводит свою собственную, странную и трогательную историю. И это было правильно. У каждого в эту ночь нашлось своё, самое главное чудо.                                                                          *****       После того как Эдуард вручил подарки, он, всё ещё красный от объятий Елисея, достал телефон.       — Куда звонишь? — спросил Елисей.       — Арсению. Чтобы не вызвали розыск, — буркнул Эдуард, набирая номер.       Трубку взял Антон.       — Алё? Эдик, ты где? Всё нормально?       — Всё... нормально, — Эдуард с трудом подбирал слова. — Я... задержусь. Ненадолго. Не ждите.       В трубке повисла пауза, потом раздался приглушённый шепот Антона Арсению: «Он говорит, задержится!», и довольное хихиканье.       — Хорошо-хорошо! — слишком бодро сказал Антон. — Никуда не торопимся! Гуляй! Только осторожнее!       Эдуард фыркнул и положил трубку. Он был уверен, что они сейчас пляшут вокруг ёлки от радости.       — Ну что, пошли? — Елисей снова улыбался, его настроение было на подъёме.       — А куда идти-то? — с подозрением спросил Эдуард.       Они вышли с площади и пошли по заснеженным улицам. Город был пустынным и невероятно красивым.       — Сегодня очень красиво, — тихо сказал Елисей, глядя на огни, отражающиеся в снегу.       — Согласен, — после небольшой паузы, почти шёпотом, ответил Эдуард. Для него это было огромной уступкой.       — Может... прогуляемся подольше? — Елисей посмотрел на него искоса. — Покажу тебе кое-что.       — В принципе... это возможно, — Эдуард сделал вид, что раздумывает, хотя внутри у него всё трепетало.       Они шли по главной пешеходной улице, которая в эту ночь больше напоминала муравейник счастливых, пьяных и влюблённых людей. И буквально на каждом шагу им попадались парочки, занятые исключительно друг другом.       Прямо у входа в парк какая-то пара прилипла друг к другу так, что, казалось, они вот-вот сольются в одно существо.       — Фу, блять, — фыркнул Эдуард, демонстративно отвернувшись и ускорив шаг. — Общественное место вообще-то. Можно же в подъезде, или у себя дома...       Он старался звучать максимально брезгливо, но кончики его ушей предательски порозовели.       Елисей шёл спокойно, с лёгкой, нечитаемой улыбкой.       — Ну, Новый год же, — пожал он плечами. — Гормоны. Романтика. Всё такое.       — Романтика — это с цветами и стихами, а не облизывать друг другу глотки на виду у всех, — огрызнулся Эдуард, чувствуя, как жар разливается по шее.       Чуть дальше, под огромной гирляндой, стояла другая пара. Они целовались не страстно, а нежно, почти застенчиво, касаясь друг друга только лбами и кончиками пальцев. Это выглядело... трогательно.       Эдуард замедлил шаг и на секунду засмотрелся. Он даже не заметил, как перестал хмуриться.       — Эти... получше, — невольно вырвалось у него.       Елисей остановился рядом и тоже посмотрел на них. Его улыбка стала мягче.       — Согласен. В этом есть... искренность.       Они постояли так пару секунд в тишине, наблюдая за незнакомцами. Воздух между ними вдруг стал гуще. Эдуард почувствовал, как его сердце застучало чаще. Он резко кашлянул и пошёл вперёд.       — Ладно, пошли уже, что на них пялиться.       Апофеозом стала парочка, которая, смеясь, повалилась в сугроб прямо перед ними и продолжила целоваться уже лёжа, не обращая ни на кого внимания.       Елисей вдруг тихо хихикнул.       — Представляешь, — сказал он, глядя на них, — лет через десять мы где-нибудь встретим их, и они будут своим детям рассказывать: «А познакомились мы в новогоднюю ночь, когда валялись в сугробе!» — он повернул голову к Эдуарду. — Романтично, да?       Эдуард ощутил, как по его спине пробежали мурашки. Это был уже не общий комментарий, а личный намёк. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног.       — Чё?! — его голос снова сорвался на фальцет. — Ты о чём вообще? Это же... они же... бред!       Он отпрянул от Елисея, как от огня, и, покраснев до корней волос, засеменил вперёд, бормоча себе под нос что-то невнятное про «совсем охренел» и «какие ещё сугробы».       Елисей не стал его догонять. Он шёл сзади, и его улыбка стала самой широкой за весь вечер. Он видел эту панику. И он знал — паника бывает не только от отвращения. Чаще всего — от осознания того, что тебе чего-то очень сильно хочется, но ты до смерти боишься в этом признаться.       И этот немой, смущённый, панический побег Эдуарда был для него лучшим признанием, чем любые слова. Весь остаток вечера Эдуард старался не смотреть в сторону целующихся пар, но Елисей заметил, что тот больше не комментирует их с прежней злостью. Он просто молча отворачивался, глубоко засунув руки в карманы, и старался думать о чём-то другом.       Итак, они только что вновь прошли мимо целующихся парочек, и Эдуард пылал от смущения, пытаясь ускорить шаг. Чтобы разрядить ситуацию, Елисей решил напасть... с фланга.       — Смотри, арт-объект! — вдруг сказал он, указывая на идеально круглого, только что слепленного снеговика с ведром на голове.       — Где? — Эдуард автоматически повернулся.       В этот момент Елисей быстрым движением слепил снежок и аккуратно швырнул ему в плечо.       Эдуард замер с открытым ртом.       — Ты... — он не мог поверить. — Ты в меня снежком?!       Елисей стоял с невинным видом, но глаза его хищно блестели.       — Это был несчастный случай. Ветер.       — Ага, щас! — зарычал Эдуард, и его азарт мгновенно перебил всё смущение.       Он нагнулся, наскреб пригоршню снега и запустил в Елисея ответный снаряд. Тот ловко увернулся, и снежок угодил в... компанию подвыпивших студентов, которые как раз мирно распивали шампанское.       — Эй, пацаны, война, что ли? — обрадовался один из них, и через секунду в воздухе засвистела целая снежная перестрелка.       Начался настоящий хаос. Снежки летели со всех сторон. Эдуард и Елисей, забыв про всё, нырнули за парапет, как за баррикаду.       — Ты же виноват! — кричал Эдуард, слепляя новый заряд.       — Зато весело! — хохотал Елисей, выглядывая из-за укрытия, чтобы сделать выстрел.       И вот, в самый разгар боя, Эдуард, пытаясь увернуться от снежка, поскользнулся и завалился в сугроб, раскинув руки и ноги. Он лежал и несколько секунд смотрел в звёздное небо, а потом... раздался его смех.       Не саркастический хохоток, не сдержанное хихиканье, а настоящий, громкий, заразительный смех, который шёл из самой глубины души. Он смеялся так, что у него слезились глаза.       Елисей замер, услышав этот звук. Он подошёл, протянул руку, чтобы помочь ему подняться, но Эдуард, всё ещё хохоча, потянул его за рукав. Елисей не удержал равновесия и рухнул рядом с ним в сугроб.       Они лежали там, два взрослых парня, и смеялись как сумасшедшие, пока на них сверху не обрушился снег — это студенты решили «похоронить» их с миром.       А потом... на них налетела такса. Пушистый, коротколапый комочек счастья в новогоднем колпаке, который с радостным лаем начал прыгать вокруг них, пытаясь поймать летящий снег.       — О боже, смотри! — Эдуард, всё ещё лежа, указал на пса.       — Идеальный завершающий удар, — фыркнул Елисей.       Хозяин, бородатый мужик в костюме Деда Мороза, подбежал к ним, извиняясь. Они выбрались из сугроба, отряхиваясь, а такса виляла хвостом и пыталась лизнуть нос Эдуарда.       Война была окончена. Все — и студенты, и они — смеялись, желали друг другу счастливого Нового года и разошлись. Эдуард стоял, весь мокрый, красный от смеха и мороза, но счастливый. Он посмотрел на такого же растрёпанного Елисея.       — Ну что, генерал, — выдохнул он, улыбаясь. — Победили?       — С боевым крещением, рядовой, — отсалютовал ему Елисей. — Теперь ты свой в доску.       И они пошли дальше, уже не как два неловких знакомых, а как сообщники, связанные общей, дурацкой и прекрасной битвой. А смех Эдуарда ещё долго звенел у Елисея в ушах, как самый лучший новогодний подарок.       После снежного побоища, мокрые, розовощёкие и всё ещё периодически фыркающие от смеха, они наткнулись на единственное открытое в эту ночь место — крошечное кафе «У Геннадия», светившееся жёлтым светом в глубине переулка.       Внутри пахло кофе, жареными пирожками и старым линолеумом. За стойкой дремал бородатый бариста, на стенах висели выцветшие фотографии города. Это была полная противоположность всему, что окружало Елисея в обычной жизни.       — Две кружки самого горячего шоколада, какой есть, — заказал Елисей, усаживаясь за пластиковый столик у окна.       Они сидели, отогревая руки о тёплые кружки, и за окном медленно падал снег. Адреналин битвы постепенно улёгся, сменившись приятной усталостью.       — Знаешь, — начал Елисей, глядя на свои пальцы, обмотанные вокруг кружки, — я как-то раз, лет в четырнадцать, сбежал с новогоднего корпоратива родителей. Такого пафосного приёма в отеле. Все в смокингах, говорят о скучных вещах.       Эдуард с интересом слушал, попивая свой шоколад.       — И куда сбежал?       — А я просто сел в лифт и катался на нём с этажа на этаж. Просто чтобы посмотреть, что за люди живут в этом отеле. Полчаса ездил. Потом меня, конечно, охрана нашла и вернула с позором. — Он усмехнулся. — Но это было лучше, чем слушать тосты о квартальных отчётах.       Эдуард хмыкнул.       — Богатые проблемы. А мы с соседским Витькой в детстве стеклянную сосульку с ёлки во дворе стащили. Думали, алмаз нашли. Потом её разбили, чтобы «проверить на прочность». До сих пор помню, как дворник за нами гонялся.       Елисей рассмеялся.       — И кто победил?       — Дворник, конечно. Но сосульку мы ему не отдали.       Они разговаривали о таких простых, глупых вещах. Не о математике, не о проблемах, а о ерунде. И это было невероятно легко. Эдуард вдруг понял, что перестал следить за словами, не ищет подвоха в каждой фразе Елисея. Он просто... говорил.       А Елисей слушал, и ему было тепло не от шоколада. Ему было тепло от того, что наконец-то есть кто-то, с кем можно говорить не о том, «что престижно» или «перспективно», а о сломанных сосульках и побегах от дворников.       — Знаешь, — Эдуард вдруг сказал, глядя в свою кружку. — А это... неплохо. Сидеть тут.       — Да, — тихо согласился Елисей. — Неплохо.       Они допили свой шоколад в комфортном молчании, глядя, как снег заносит следы их недавней битвы на площади. И это затишье было таким же важным, как и смех в сугробе. Потому что это было начало чего-то настоящего. Неспешного. Своего.                                           *****       Они дошли до элитного квартала с огромными особняками. Елисей подвёл Эдуарда к одному из них. Дом был тёмным, без признаков жизни.       — Это... мой «дом», — он произнёс это слово с горьковатой иронией. — Никого нет. Родители... ну, ты понимаешь.       Он провёл его не через парадный вход, а через калитку в глубь участка. Там был огромный, заснеженный сад. И... пустая, но идеально чистая баскетбольная площадка.       — Вот, — Елисей развёл руками. — Мои личные владения. Хочешь, покажу, что внутри у этой пустой коробки? — Елисей с лёгкой усмешкой кивнул в сторону тёмного особняка.       Эдуард насторожился, но любопытство пересилило.       — Ну... давай, только чур ненадолго.       Елисей провёл его через боковой вход прямо в гостиную. Он щёлкнул выключателем, и мягкий свет заполнил огромное пространство.       Эдуард замер на пороге. Его глаза расширились.       Камин. Не печка, а настоящий, огромный камин из тёмного камня. Перед ним лежала медвежья шкура, искусственная, как позже пояснил Елисей.       Окна. Целая стена от пола до потолка, открывающая вид на заснеженный сад, сейчас выглядевший как чёрно-белая сказка.       Библиотека. В углу — стеллажи до потолка, забитые книгами в одинаковых кожаных переплётах. Эдуард машинально потянулся к одной.       — Не трать время, — сказал Елисей. — Это бутафория. Дизайнер так оформил. Ни одной настоящей книги.       Потом он повёл его дальше, мимо комнаты с бильярдным столом, уточняя:       — Папа раз в год играет с партнёрами.       Далее был домашний кинотеатр с бархатными креслами, который Елисей прокомментировал так:       — Мама смотрит тут сериалы, когда не в разъездах.       Всё было идеально, стерильно и... безжизненно. Как музей.       Апогеем стал тренажёрный зал и рядом — ванная комната. Душ был размером с комнату Эдуарда, с десятком струй и подсветкой.       — Вот тут хоть есть польза, — Елисей похлопал по беговой дорожке. — Иногда реально спасает.       Эдуард ходил по этим залам, чувствуя себя как в фильме. Он не восхищался. Он был ошеломлён. Это был не дом. Это был памятник деньгам.       — Ну и как? — спросил Елисей, наблюдая за его реакцией. — Впечатляет?       — Да уж... — Эдуард провёл рукой по холодному мрамору подоконника. — И... тебе тут не страшно одному? Такой простор... и пустота.       Этот простой, наивный вопрос попал точно в цель. Улыбка Елисея сползла с его лица.       — Привык, — коротко ответил он. — Но да. Иногда страшно. Особенно вот в такие ночи. — Он посмотрел в огромное окно на тёмный сад. — Кажется, что весь мир там, за стеклом, а ты тут один в этой золотой клетке.       Он обернулся к Эдуарду, и его взгляд был совсем не весёлым.       — Понимаешь, это всё не моё. Это их. Их деньги, их вкус, их статус. А мне досталась только тишина.       В этот момент Эдуард понял всё. Елисей не хвастался. Он показывал ему свою тюрьму. И в этом была огромная, пугающая доверительность.       — Ладно, — Эдуард потянул его за рукав к выходу из этой стерильной ванной. — Хватит смотреть на эти дурацкие струи. Пошли лучше на твоей баскетбольной площадке побесимся. Там хоть жизнь есть.       И Елисей снова улыбнулся, но на этот раз — по-настоящему, с облегчением. Потому что Эдуард увидел не богатство, а одиночество. И это было самым дорогим подарком за весь вечер.       Когда они вышли на заснеженную баскетбольную площадку за домом Елисея, атмосфера между ними была уже совсем другой — лёгкой, почти братской.       — Ну что, бунтарь, покажешь класс? — Елисей подбросил мяч и поймал его.       — Щас, смотри, как Леброн Джеймс! — пошутил Эдуард, что было для него неслыханно.       Они начали просто перекидываться мячом. Снег хрустел под ногами, их дыхание превращалось в клубы пара, а смех разносился по тихому, спящему саду. Эдуард, который в жизни не держал в руках баскетбольный мяч, посылал его куда угодно, только не в руки Елисею. Тот только улыбался и бегал за укатившимися снарядами.       — Ты точно не за баскетбол? — поддразнил Елисей, в очередной раз возвращая мяч.       — Я за хоккей! — парировал Эдуард. — Тут хоть клюшкой бить можно!       И вот, Елисей, решив поддать жару, отскочил подальше для красивого броска из-за воображаемой трёхочковой линии.       — Готовь корзину! — предупредил он и сделал бросок.       Но он не рассчитал силу. Он запустил мяч с такой мощью, что тот полетел не по дуге, а почти по прямой, тяжёлой, стремительной пулей.       Эдуард, который как раз приготовился его ловить, не успел даже моргнуть. Мяч прилетел ему в руки с такой силой, что выбил всё дыхание. Эдуард потерял равновесие и плюхнулся на спину в глубокий сугроб, подняв облако снежной пыли.       На секунду воцарилась тишина. Елисей замер в ужасе, ожидая взрыва ярости.       — Эдуард! Ты как? Прости, я не хотел!       Но из сугроба раздался не ругань, а... хриплый, давящийся смех. Эдуард лежал, раскинув руки, и хохотал, отплёвываясь от снега.       — Бля-я-ять... — он смеялся так, что у него слезились глаза. — Ты... ты чуть не отправил меня... прямиком... в следующий год... одним пасом!       Елисей, почувствовав облегчение, рассмеялся в ответ и подбежал к нему, протягивая руку.       — Ну, я же предупредил — готовь корзину! Ты и подготовился — целый сугроб!       Эдуард схватил его за руку, но вместо того, чтобы подняться, снова дёрнул его к себе. Елисей, не ожидая подвоха, с вскриком рухнул рядом с ним. Они опять лежали в сугробе, как после снежной битвы, и смеялись до слёз.       — Ладно, — выдохнул Эдуард, когда смех пошёл на убыль. — С баскетболом у тебя, конечно, проблемы. Лучше уж на математике соревноваться.       — Договорились, — ухмыльнулся Елисей, поднимаясь и отряхиваясь. — Но за падение ты заработал штрафной бросок. Снежком.       Это было неловко, смешно и по-настоящему. Именно таким, каким и должен быть самый запоминающийся Новый год.       Они вышли из сада, ещё похлопывая друг друга по спине, сбивая остатки снега. На часах было уже без четверти четыре (3:45). Город окончательно затих, превратившись в заснеженную сказку.       — Ладно, пора, — наконец выдохнул Эдуард, посмотрев на время. — Меня мама убьёт, если я к завтраку не явлюсь. Спасибо за... ну, за сегодня.       Он сделал шаг в сторону тротуара, но Елисей мягко взял его за локоть.       — Стой. Я провожу.       Эдуард нахмурился, привычно надув щёки.       — Я не девочка, чтобы меня провожали. Дойду сам.       Елисей посмотрел на него серьёзно, без тени насмешки.       — Девочка, не девочка. В четыре утра по тёмным улицам одни не ходят. В безопасности должен быть. По-дружески.       В его голосе была такая твёрдая, непоколебимая забота, что все возражения застряли у Эдуарда в горле. Он просто буркнул что-то невнятное и кивнул, позволяя Елисею идти рядом.       Они шли молча, но это молчание было тёплым и комфортным. Они просто шли, и этого было достаточно. Улицы были пустынны, только их шаги гулко отдавались в ночной тишине.       И вот, наконец, знакомый подъезд. Эдуард остановился, засунув руки в карманы.       — Ну... всё. Дошёл. С Новым годом.       — И тебя, — улыбнулся Елисей. Они постояли в неловком, но сладком молчании.       — Слушай... — начал Елисей.       — Да? — Эдуард поднял на него глаза.       Елисей снова сделал шаг вперёд, но на этот раз не для объятия. Он просто похлопал его по плечу, как товарищ по оружию.       — Спокойной ночи, Эдик.       И тут Эдуард, сам не ожидая от себя такой наглости, выпалил:       — И тебе... Лисёнок.       Он произнёс это так тихо, что это было почти шёпотом, и тут же схватился за голову, покраснев до корней волос.       «Блять, что я несу! Сейчас он подумает, что я совсем ебанутый!»       Лицо Елисея озарила самая широкая, самая счастливая улыбка, которую Эдуард когда-либо видел. Он рассмеялся — звонко, искренне и очень тепло.       — Мне нравится. — сказал он. — Сладких снов, бунтарь.       Он развернулся и пошёл прочь, насвистывая какую-то мелодию, шёл и не оборачивался, зная, что за его спиной Эдуард стоит с дурацкой и неконтролируемой улыбкой до ушей.       Эдуард зашёл в дом, зашёл к себе, разделся, лёг в кровать и ещё долго смотрел в потолок, сжимая в руке тот самый уродливый светящийся брелок-снеговик. В ушах у него звенело:       «Эдик... Лисёнок... Какой стыд...»       Он уже ложился спать, когда услышал, как открывается дверь. Его мать вернулась с ночной смены. Он притворился спящим. Услышал, как она разворачивает подарок. Потом — тишину. А потом — тихие, сдержанные всхлипы. Потом шаги. Дверь в его комнату скрипнула. Он чувствовал, как она стоит на пороге. Потом она подошла, наклонилась и, впервые за много лет, по-настоящему обняла его во сне, прижавшись щекой к его плечу.       — Сыночек мой... — прошептала она.       Эдуард не шевелился, но по его лицу из-под закрытых век потекли горячие, солёные слезы. Он не мог их сдержать. В эту новогоднюю ночь он подарил не просто вещи. Он подарил частичку своего сердца. И в ответ получил гораздо больше — чувство, что он не один. Что он нужен. Что его любят.