Всё началось с железной дороги

      Эдуард вышел в школу. Он ловил косые взгляды одноклассников и остальных прохожих, смотрящих на его руки, но Эдуарду было плевать. Сейчас он думал об одном. Как подойти к Елисею. И выдался прекрасный шанс, которого он и ожидал.       Конец учебного дня. Звонок на перемену прозвенел, и коридоры мгновенно наполнились гомоном и топотом, чтобы так же быстро опустеть через десять минут. Эдуард, пряча забинтованные руки в карманы кофты, шёл к кабинету математики. Ему нужно было сдать домашнюю работу, которую он делал ещё до того вечера.       Дверь в кабинет была приоткрыта. Эдуард уже собрался толкнуть её, когда услышал изнутри голоса. Марина Викторовна и... Елисей. Сердце Эдуарда ёкнуло и замерло. Он прилип к стене рядом с дверью, как шпион, не в силах заставить себя войти.       — Блестяще, Елисей, как всегда, — слышался одобрительный голос учительницы. — Ты уже решил половину программы следующего семестра. Буду скучать, когда ты окончишь школу.       — Спасибо, Марина Викторовна, — спокойно ответил Елисей.       Эдуард слышал, как он кладёт стопку тетрадей на стол. Вот-вот он выйдет. Паника схватила Эдуарда за горло. Он не был готов. Он хотел увидеть его, но сейчас, внезапно... Он отскочил от двери и сделал вид, что только что подошёл, когда дверь открылась, и Елисей вышел.       Они замерли в полуметре друг от друга, в абсолютно пустом, тихом коридоре. Звучал только гулкий топот нескольких запоздавших учеников в другом конце.       Елисей смотрел на него. Его лицо было спокойным, но в глазах — лёгкая настороженность, щит, который он возвёл после их ссоры.       Эдуард первым сломал молчание, кивнув на дверь:       — Сдавать... домашку.       Елисей коротко кивнул.       — Ясно.       Он сделал движение, чтобы пройти мимо. И в этот момент Эдуард понял — если он сейчас его отпустит, эта стена между ними может стать постоянной.       — Подожди, — вырвалось у Эдуарда, и его голос дрогнул.       Елисей остановился, повернув к нему голову.       Эдуард сделал шаг вперёд. Он был так близко, что видел каждую ресницу на его глазах. Он обошёл Елисея, встал у него за спиной... и вдруг, не говоря ни слова, обнял его сзади, прижавшись лбом к его лопаткам. Он делал это осторожно, стараясь не задеть его своими забинтованными руками.       Елисей весь напрягся от неожиданности.       — Прости, — прошептал Эдуард ему в спину, его голос был глухим и сдавленным. — Я... я тогда... Мне было так больно и страшно. И я... я не хотел тебя обидеть. Я просто... — он сглотнул ком, — я просто привык, что все уходят. И решил, что лучше прогнать тебя самому.       Он чувствовал, как под его ладонями, лежащими на груди Елисея, медленно-медленно расслабляются мышцы.       Елисей молчал. Потом он мягко освободился из его объятия, повернулся к нему лицом и посмотрел ему прямо в глаза. В его зелёных глазах не было ни гнева, ни обиды. Было понимание.       — Я знаю, — тихо сказал Елисей. — Я не ушёл. Я просто... дал тебе пространство.       Эдуард опустил голову, снова чувствуя прилив стыда, но на этот раз — очищающего.       — Руки... они заживают, — пробормотал он, скорее чтобы сказать что-то ещё.       — Я вижу, — Елисей чуть заметно улыбнулся. — И... где ты живешь теперь?       — У брата. Арсения. И с парнем его. Надоедают оба, — Эдуард ответил, и в его голосе впервые зазвучали нотки привычной ему, но уже беззлобной раздражительности.       Они постояли ещё секунду в тишине пустого коридора. Воздух между ними больше не был колючим.       — Ладно, — Елисей ткнул большим пальцем в сторону выхода. — Мне надо идти. У меня репетитор.       — Ага, — кивнул Эдуард.       Елисей развернулся и пошёл. Но на этот раз он, пройдя пару шагов, обернулся.       — Эй, Эдик. — Эдуард поднял на него взгляд. — Заходи как-нибудь... потренируемся к собеседованию. Если хочешь.       Это было приглашение. Простое, без давления. Но для Эдуарда оно значило всё.       — Ладно, — снова кивнул он, стараясь не выдать, как у него ёкнуло сердце. — Может, зайду.       Они разошлись в разные концы коридора. Эдуард зашёл в пустой кабинет, чтобы сдать работу, и не мог сдержать улыбки. Стена рухнула. Не до конца, может быть, но в ней появилась дверь. И теперь они оба знали, как ей пользоваться.                                           *****       Эдуард, насупившись, крутил в руках конспекты для собеседования. Он уже пятнадцать минут просто сидел и смотрел в окно.       Антон, не выдержав, свалился на диван рядом:       — Ну что ты как на иголках? Собираешься на свидание к репетитору или на разведку в тыл врага?       Эдуард буркнул, не глядя:       — Иди ты. К Елисею собираюсь. К собеседованию готовиться.       Арсений, стоя у плиты, обернулся. Его взгляд был спокойным и оценивающим.       — К нему домой? — уточнил он.       — Ага, — Эдуард почувствовал, как уши начинают гореть. — Там тихо.       Арсений и Антон переглянулись. Антон подмигнул Арсению, а тот в ответ лишь чуть заметно кивнул.       — Так, — Арсений подошёл ближе, вытирая руки. — Правила: телефон на связи. Если что-то не так — любое «что-то» — звони. Не важно, час ночи или три. Мы в пятнадцати минутах. Понятно?       Эдуард смотрел на него с удивлением. Он ждал подколов, шуток, может, даже лёгкого неодобрения. Но он увидел серьёзную, взрослую заботу.       — Понятно, — кивнул он.       — И возьми ключ, — добавил Антон, подбрасывая ему ключ от их квартиры. — Чтобы не ждать нас под дверью, если мы задержимся. Ты теперь свой человек.       Эта простая фраза «свой человек» что-то сдвинула внутри Эдуарда. Он молча взял ключ, сунул его в карман и, бормоча «ладно, я пошёл», направился к выходу.       Дом Елисея.       Елисей открыл дверь. На нём были простые домашние штаны и футболка, он был босой. Эдуард впервые видел его таким... обычным.       — Заходи, — Елисей улыбнулся, пропуская его внутрь.       Он разлил по кружкам сок и сел на диван, развалившись.       — Ну как? Арсений не устроил допрос с пристрастием, куда это ты пропал?       Эдуард фыркнул, устраиваясь напротив.       — Да нет... Арсений как начальник службы безопасности проинструктировал: «Телефон на связи, если что — звони». А Антон ключ дал. Сказал... — Эдуард запнулся, ему стало немного неловко, — ...что я свой человек.       Он произнëс это, смотря в кружку, и не видел, как взгляд Елисея стал мягче.       — Они классные, — просто сказал Елисей.       — Ага, — согласился Эдуард. Потом, после паузы, добавил: — Мне похуй, что у Арсения парень. Главное, что он с ним счастливый. Раньше он таким не был.       Он выругался просто по привычке, для связки слов, без злобы. И посмотрел на Елисея, как бы проверяя его реакцию.       Елисей не моргнул глазом. Он сделал глоток сока и ответил с той самой своей, спокойной уверенностью:       — Это и есть единственный важный критерий. Не пол, не статус, не что угодно ещё. А то, делает ли этот человека счастливым. Всё остальное — предрассудки и шум.       Их взгляды встретились. И в этой тишине между ними промелькнуло что-то важное. Они не говорили о себе. Они говорили вообще о жизни. Но ведь и они тоже к ней относятся.       Эдуард первый отвел взгляд, снова чувствуя лёгкий жар на щеках. Но на этот раз это был не стыд, а что-то другое. Что-то тёплое и немного пугающее.       — Ладно, — он поднялся. — Давай за работу.                                           *****       Эдуард сидел на краю дивана, как на допросе. Перед ним на столе лежали распечатанные карточки с заданиями для устного собеседования.       — Итак, — Елисей взял первую карточку. — Задание первое. Чтение текста. Всё просто, главное — не тараторь.       Эдуард взял листок. Текст был про... экологию и переработку мусора. Он начал читать. Голос был монотонным, как у робота, и он спотыкался на каждом втором слове.       — Стоп, — поднял руку Елисей. — Ты это так же безразлично читаешь, как прогноз погоды про ливень в пустыне. С выражением. Представь, что ты... эко-активист, который пытается убедить меня не бросать фантик на пол.       Эдуард посмотрел на него с убийственным сарказмом.       — О да, фантики — это бич нашего времени, — проскандировал он с фальшивым энтузиазмом. — Мы все умрём.       Елисей фыркнул.       — Ладно, вредина, пошли дальше. Задание два. Пересказ. К тому же тексту, добавив высказывание.       Пересказ был ещё хуже. Эдуард терял нить, путал факты и вставил высказывание так неуместно, что оно повисло в воздухе абсурдной конструкцией.       — Боже, — Елисей провёл рукой по лицу. — Ладно. Задание три. Монолог. Выбери тему: «Праздник», «Поход», «Профессия мечты».       Эдуард мрачно посмотрел на варианты.       — Праздник — Новый год, я его с тобой встречал, говорить не буду, ибо стыд. Поход — я в жизни из похода только один раз сбежал. Остаётся... профессия мечты.       Он замолчал. Елисей смотрел на него с интересом.       — Ну? — подтолкнул он.       — Бухгалтер, — мрачно выдавил Эдуард.       Елисей прыснул со смеху.       — Ты самый антисоциальный человек в мире, и твоя профессия мечты — сидеть в тихой комнате и весь день общаться с цифрами? Знаешь, это... чертовски логично.       Эдуард впервые за вечер ухмыльнулся.       — Я знаю.       — Но монолог так не сработает, — Елисей взял инициативу в свои руки. — Давай пофантазируем. Ты не «бухгалтер». Ты... финансовый стратег международной корпорации. Ты не сводишь дебет с кредитом, ты... управляешь финансовыми потоками и предсказываешь кризисы.       И пошло-поехало. Елисей заставлял его описывать «рабочий день», задавал наводящие вопросы: «А что ты чувствуешь, когда твои расчёты спасают компанию от краха?», «Опиши свой кабинет!». Эдуард сначала бубнел, но потом, увлёкшись, начал выдумывать детали про панорамные окна и «чувство контроля над хаосом».       — Видишь, — Елисей улыбался. — Ты можешь, когда не зажимаешься. Ты просто... придумываешь. Как на математике, только словами.       Последним заданием был диалог. Елисей взял роль экзаменатора.       — Так, ситуация. Вы с другом решили, куда пойти в выходной. Ваш вариант — поход в кино. Обсудите это.       Эдуард беспомощно смотрел на него.       — Ну? — сказал Елисей, изображая друга. — Я, например, хочу на картинг.       — Кино лучше, — буркнул Эдуард.       — Не убедил. Почему?       — Потому что на картинге можно обжечься, разбиться.       Елисей закатил глаза.       — Это не диалог, это обмен угрозами. Ты должен меня у-бе-дить. — Высказал по слогам он. — Используй аргументы! «Ну смотри, в кино сейчас тот самый фильм про космос, ты же это любишь... А после мы можем зайти в ту самую бургерную...»       Эдуард слушал, и до него медленно доходило. Это была не проверка знаний, это была игра. Нужно было просто... говорить. Как с ним. Как они сейчас и разговаривали.       Когда «репетиция» закончилась, Эдуард был морально истощён, но чувствовал себя... легче.       — Ну что? — Эдуард посмотрел на Елисея. — Я провалился?       — С треском, — безжалостно констатировал Елисей. Но потом улыбнулся. — Но это лечится. Главное — ты понял принцип. Не бойся нести чушь. Лишь бы связно и уверенно.       Эдуард кивнул. Он смотрел на Елисея, который только что потратил два часа, чтобы научить его «нести чушь», и чувствовал прилив такой глупой, безразмерной благодарности, что аж передёрнуло.       После изнурительной, но смешной «репетиции» собеседования они сидели на полу в гостиной, прислонившись к дивану, и пили сок. Настроение было лёгким, и эта лёгкость наконец-то развязала Эдуарду язык.       Он обвёл взглядом огромную, стерильно чистую гостиную и спросил, стараясь, чтобы прозвучало как можно небрежнее:       — А твои... родители где? На работе, что ли?       Лицо Елисея на мгновение стало отстранённым, как маска.       — Нет. В Швейцарии. Деловая встреча. Или в Милане. Я уже забыл, — он пожал плечами, глядя в свою кружку. — Они там больше, чем здесь.       Эдуард смотрел на него. Он слышал не факты, а тон. Тот самый, которым он сам когда-то говорил о своей матери — плосковатый, без эмоций, чтобы скрыть боль.       — А... а тебе не одиноко? Прости. — Тихо спросил Эдуард. Ему стало стыдно за свой вопрос, но он не мог его забрать назад.       Елисей усмехнулся, но это был невесёлый звук.       — Привык. Хотя нет, это ложь. Не привыкаешь. Просто... учишься с этим жить. У меня тут, — он кивнул в сторону всего дома, — всё есть. Кроме них.       Он помолчал, а потом добавил, словно решившись:       — Знаешь, тут у нас уборщица, Арина, бывает. Так она, наверное, за последний месяц видела меня чаще, чем мои родители за год. И она... она после твоего... после того случая... она единственная, кто сказала что-то умное.       — Что? — не удержался Эдуард.       — Что боль... она как дикое животное. Кусает того, кто протягивает руку, не из ненависти, а от страха, — Елисей посмотрел на него прямо. — И что тот, кто кричит «уйди», на самом деле больше всего боится, что ты действительно уйдёшь.       Эдуард замер. Эти слова попали прямо в цель, в самое нутро его стыда и страха. Он смотрел на Елисея и видел не «идеального парня из богатой семьи», а такого же одинокого и раненого человека, просто его раны были спрятаны под дорогой одеждой и идеальными манерами.       — Да уж... — прошептал он, опуская глаза. — Умная тëтя.       — Да, — согласился Елисей. Чтобы разрядить обстановку, он встал и подошёл к огромному телевизору. — Кстати, о собеседовании. Хочешь, покажу, как это выглядит со стороны? Там всё не так страшно. — Он нашёл несколько записей реальных экзаменов и вывел их на большой экран. Они устроились поудобнее, и Елисей начал «закадровый комментарий». — Смотри, этот парень молодец, — он указал на экран, — улыбается, даже когда ошибается. А вот эта девочка... слишком мямлит, её сейчас остановят.       Они смотрели, и Елисей объяснял ему «лайфхаки»: куда смотреть, как дышать, если начал паниковать, как выкрутиться, если забыл текст.       — Главное — помни, они не монстры, — заключил Елисей, выключая телевизор. — Они просто люди, которые хотят убедиться, что ты не робот и умеешь связывать слова. А с этим, как я вижу, у тебя уже всё в порядке.       Эдуард смотрел на него, на этого парня, который мог решать сложнейшие задачи, но тратил своё время на то, чтобы объяснять ему, такому «трудному» и колючему, азы обычного человеческого общения. Который делился с ним своей болью, потому что доверял.       — Слушай... — начал Эдуард, снова глядя в пол. — Спасибо. Не только за это. А за... ну, за то, что не свалил тогда, в больнице. И... что позвонил.       Елисей улыбнулся своей редкой, по-настоящему тёплой улыбкой.       — Я же говорил. Я не ушёл. Я просто отошёл, чтобы ты не укусил меня снова. Но я никуда не делся.       В этот момент Эдуард понял, что, возможно, они с Елисеем не такие уж и разные. Они оба прятали свою боль за высокими стенами — один за агрессией, другой за безупречностью.       Эдуард посмотрел на время и крякнул.       — Ёлки, уже десять. Мне пора, а то мои «кураторы» штатную тревогу объявят.       Елисей улыбнулся.       — Ага, не хочу, чтобы Арсений мне завтра в школе по лицу проехался за развращение несовершеннолетнего. — Он встал. — Провожу.       — Я не несовершеннолетний, мне скоро восемнадцать. Ну, через полтора года, — буркнул Эдуард, но беззлобно.       — О, старик, извини, — пошутил Елисей, натягивая куртку.       Они вышли на улицу. Ночь была тихой и морозной. Фонари отбрасывали на снег длинные тени. Они шли в комфортном молчании, изредка перебрасываясь какими-то незначительными фразами. Эдуард чувствовал странное спокойствие. Руки в карманах почти не болели.       Когда они подошли к дому Арсения, Елисей остановился.       — Ну, всё. Не подведи меня на собеседовании.       — Постараюсь, — Эдуард стоял, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя привычную неловкость прощания. — Спасибо. Ещё раз.       — Не за что, — Елисей снова улыбнулся. Он сделал небольшой шаг вперёд, не для объятия, а просто сократив дистанцию. — Спокойной ночи, Эдик.       — И тебе... Лисёнок, — выдохнул Эдуард, и на этот раз это прозвучало не как случайный срыв, а как нечто привычное и своё.       Он развернулся и почти побежал к подъезду, чувствуя, как по спине разливается приятное тепло. Он не оборачивался, но знал, что Елисей стоит и смотрит ему вслед, как делал это раньше.       А в это время на втором этаже, в гостиной, притушив свет, стояли две фигуры.       Антон, прильнув к окну, комментировал шёпотом, как спортивный обозреватель:       — Так, стоят. Общаются. Расстояние — полметра, приемлемо, но не интимно. О, наш птенец делает манёвр! Разворачивается и двигает к базе! Взгляд объекта №1 провожающий... Одобряю!       Арсений стоял рядом, скрестив руки на груди, с невозмутимым видом эксперта.       — Дистанция выдержана. Никаких нарушений общественного порядка. Проводы осуществлены до точки входа. Работа чистая.       — Смотри, смотри, — тыкал Антон ему в бок, — он ему что-то сказал, и наш-то весь вспыхнул и драпанул! О, надо же, какой нежный тюфяк!       Арсений не смог сдержать улыбку.       — Преувеличиваешь. Он просто... пошёл домой.       — Ага, «пошёл», — фыркнул Антон. — Он ногами перебирал с такой скоростью, будто по раскалённым углям бежал, лишь бы скрыть свою дурацкую улыбку! Я же вижу! Я эксперт!       В этот момент дверь в дом открылась, и на пороге появился Эдуард. Увидев их обоих, стоящих в полумраке у окна, он замер.       — Вы... что тут делаете? — спросил он с подозрением.       Антон, не моргнув глазом, указал на пустой подоконник:       — Моль пролетела. Огромная. Мы её... в режиме слежения. Пока не улетела.       Арсений покашлял, отводя взгляд.       Эдуард посмотрел на них, потом на окно, за которым только что простился с Елисеем, и всё понял. Щёки его снова запылали, но на этот раз он не стал злиться. Он просто фыркнул, снял куртку и пробормотал:       — Идиоты.       — Ну рассказывай, лапочка, — парировал Антон, обнимая его за шею и таща на кухню. — Как там у тебя свидание-репетиция прошло? Он тебе хоть таблицу умножения наизусть читал при свечах?       Эдуард отбивался, но уже смеясь. А за окном, в ночи, большой город жил своей жизнью. И Елисей, идя домой, с глупой улыбкой смотрел на дорогу, чувствуя, как что-то тёплое и очень важное наконец-то встало на своё место.       Пока Эдуард в ванной, Арсений и Антон заходят в его комнату со свежепривезёнными коробками. Они молча, слаженно, как настоящая команда, начинают раскладывать его нехитрые пожитки по полкам.       Антон, доставая потрёпанные джинсы, отвечает:       — Смотри-ка, а стиль у парня есть. Правда, один — «угрюмый функционализм».              — Главное, что теперь он в безопасности.       Они работают несколько минут. И вот, Антон засовывает руку в карман тёплой куртки Эдуарда и нащупывает что-то твёрдое.       — Опа, а что это у нас? — с притворным подозрением говорит он, вытаскивая того самого уродливо-прекрасного, жёлтого светящегося снеговика.       Они оба замирают и смотрят на эту дурацкую безделушку. Пластик дешёвый, улыбка кривая, но он светится таким тёплым, домашним светом.       Арсений поднял бровь.       — Интересный артефакт. Не похоже, чтобы он сам такое купил.       Антон прикладывает снеговика к своему сердцу, изображая обморок.       — Ой, что со мной?! Это же... это же материальное доказательство! Подарок от тайного поклонника! Смотри, он даже светится от любви! Или от батареек... но я верю в лучшее!       В этот момент в дверях появляется Эдуард. Он видит снеговика в руках у Антона. Его лицо за секунду проходит все стадии принятия горя: отрицание («это не моё»), гнев («верните!»), торг («я вам всё объясню»), депрессия («всё пропало») и, наконец, смиренное принятие своего позора.       Он стоит, красный, как этот снеговик в гипотетической стрессовой ситуации, и не может вымолвить ни слова.       Антон с самым невинным видом спрашивает:       — Эдик, а это что за зверь? Он милый. Глаза, как у тебя, когда ты на Елисея смотришь — стеклянные и немного потерянные.       Эдуард пытается что-то сказать, но издаёт только бессвязное мычание.       Арсений берёт снеговика у Антона, осматривает с деловым видом.       — Качество так себе. Но... символично. — Он смотрит на Эдуарда. — «Лисёнок» подарил?       Эдуард, услышав это прозвище из уст Арсения, издаёт звук, похожий на то, как лопается воздушный шарик. Он медленно сползает по косяку двери на пол.       — Вы... вы меня убьёте, придурки, — стонет он, пряча лицо в коленях.       Антон подсаживается к нему и обнимает за плечи.       — Убить? Да мы тебя сейчас до полусмерти зацелуем! Это же прорыв! Наш ежонок научился не только огрызаться, но и принимать подарки! И давать милые прозвища! — он подмигивает Арсению. — Кстати, «Лисёнок» — это сильнее, чем я ожидал. — Арсений ставит снеговика на тумбочку рядом с кроватью Эдуарда. — Пусть охраняет твой сон. — Потом добавляет с лёгкой, редкой ухмылкой: — Эдик.       Для Эдуарда это становится последней каплей. Он лежит на полу и беззвучно трясётся от смеха, замешанного на диком стыде и облегчении. В их подколах нет ни капли злобы. Только забота, принятие и какая-то дурацкая, братская гордость.       С этого момента жёлтый снеговик занимает почётное место в его комнате. И каждый раз, когда Эдуард смотрит на него, он сначала краснеет, а потом не может сдержать улыбку. Потому что этот кривой кусок пластика — лучшее доказательство того, что его жизнь, такая колючая и сложная, наконец-то обрела свои, тёплые и немного дурацкие, но самые настоящие краски.                                           *****       Пятница, 17:00. В квартире пахнет свежей выпечкой, Антон испёк мамин фирменный яблочный пирог, чтобы произвести впечатление, и нервным перенапряжением. Антон не находит себе места.       — Арс, она может спросить про твою работу. И про прошлое. И про то, почему у тебя два дома. Она любит копать.       Арсений стоит у окна, спокойный, как скала.       — Пусть копает. Мне скрывать нечего.       Эдуард, сидящий на барном стуле на кухне с кружкой чая, издаёт короткий, понимающий звук. Он единственный, кто сохраняет подобие спокойствия, потому что сегодня главный удар принимает на себя не он.       Ровно в 17:05 раздаётся точный, собранный звонок. Антон вздрагивает, будто его ударили током. Арсений, вздохнув, идёт открывать.       В дверях стоит Ольга Петровна. Женщина с аккуратной стрижкой, в элегантном, но не вычурном пальто. Её глаза, такие же живые, как у Антона, мгновенно оценивают Арсения с ног до головы.       Ольга Петровна чётко и вежливо представляется:       — Арсений? Я Ольга, мама Антона. Очень ждала нашей встречи.       — Проходите, пожалуйста, Ольга Петровна. Очень рады, — голос Арсения ровный, деловой, каким он говорит на совещаниях.       Она входит, снимает пальто, и её взгляд падает на Антона, который замер посреди гостиной с подносом, на котором стоит нетронутый пирог.       — Мам, привет, — выдыхает он.       — Здравствуй, сынок, — она подходит, целует его в щёку, но её взгляд снова возвращается к Арсению. Она садится в кресло, как судья на процессе.       Начинается чаепитие. Первые пять минут — светская беседа о погоде и дороге. А потом Ольга Петровна ставит кружку и складывает руки на коленях.              — Арсений, Антон говорит, вы вместе работаете. Это не создаёт конфликта интересов? Начальник и подчинённый?       — Это упрощает многие вопросы. Мы прекрасно разделяем рабочие и личные отношения. На работе я требую с него, как и с остальных. Дома... — он бросает взгляд на Антона, — дома он мой главный советчик по всем вопросам, кроме бухгалтерии.       Ольга Петровна почти незаметно кивает. Вопрос №1 пройден.       Вопрос №2:       — Антон говорил, у вас... непростая история с семьёй. Это как-то влияет на ваши с ним отношения? На вашу стабильность?       Антон закатывает глаза, но Арсений остаётся спокоен.       — Моё прошлое научило меня ценить настоящее. И ценить тех, кто в нём есть. Я даю Антону стабильность, а он... — он снова смотрит на него, и в его глазах мелькает тёплый огонёк, — он напоминает мне, что жизнь — это не только работа и обязанности.       Эдуард, наблюдающий с кухни, тихо фыркает в свою кружку.       «Гладко.» — думает он.       И тут взгляд Ольги Петровны падает на него.       — А это ещё кто?       Эдуард замирает с полным ртом пирога. Теперь его очередь.       — Мам, это Эдуард. Арсения... наш... младший. В некотором роде. — Он встаёт и подходит к Эдуарду, кладя ему руку на плечо. — Эдик, это моя мама, Ольга Петровна.       Эдуард медленно встаёт, чувствуя, как на него смотрит этот пронзительный взгляд. Он кивает, не зная, что сказать.       Ольга Петровна изучающе обводит его взглядом и спрашивает:       — Эдуард... А ты учишься? Работаешь?       — Учусь, — бурчит Эдуард, глядя в пол. — В девятом.       — И живёте все... втроём? — в её голосе снова зазвучали нотки легкого недоумения и подозрения. Ситуация явно выходила за рамки её представлений о нормальной семье.       И вот тут Арсений решает взять инициативу. Его голос звучит твёрдо, но без вызова.       — Ольга Петровна, Эдуард — мой троюродный брат. Сейчас он временно живёт с нами, потому что в его собственном доме сложилась... небезопасная для него обстановка. Мы помогаем ему встать на ноги.       Он говорит это прямо, без намёков и жалости. Как констатацию факта. И в этой прямоте есть такая сила и уверенность, что Ольга Петровна отступает. Она видит не «странного парня на подхвате», а члена семьи, о котором заботятся.       В этот момент решающую роль играет Тимоша. Кот, почуяв новое лицо, выходит из-за дивана, подходит к Ольге Петровне и начинает тереться о её ноги, громко мурлыча.       Лицо женщины наконец-то смягчается. Она наклоняется, чтобы погладить его.       — А этот красавец кто?       — Это Тимоша, — говорит Антон, с облегчением ловя спасательный круг. — Наш общий диктатор.       Ольга Петровна гладит кота, и суровая маска окончательно спадает с её лица. Она смотрит на них троих: на своего сына, который сияет, глядя на Арсения; на самого Арсения, который с нежностью смотрит на Антона и кота; и на Эдуарда, который, хоть и хмурый, но явно чувствует себя частью этого круга.       Когда она уходит, на прощание она обнимает Арсения и говорит тихо, но так, что слышно всем:       — Спасибо вам. За всё. Я вижу, он с вами... настоящий. И счастливый. Берегите их обоих. — Она кивает в сторону Антона и Эдуарда.       Дверь закрывается. В квартире повисает тишина, а потом Антон издаёт громкий, счастливый вздох облегчения и падает на диван.       — Боже... я думал, сердце выпрыгнет.       Эдуард, всё ещё стоя на кухне, тихо произносит:       — Она... ничего.       И для него, человека, которого редко кто одобрял, это была высшая оценка. Он видел, как Ольга Петровна оценивала Арсения не по кошельку, а по его поступкам. И он видел, что они — все трое — эту проверку прошли. Они были странной семьёй. Но они были семьёй. И это, как выяснилось, было самым главным.                                           *****       Дача Евы Евгеньевны. Утро начинается не с будильника, а с запаха кофе и свежескошенной травы, доносящегося через открытое окно. Они проснулись ни свет ни заря, но без обычной столичной спешки. Мама Арсения уже вовсю хозяйничает на кухне, напевая что-то под нос.       За завтраком на веранде царит идиллия. Антон, разомлев, уплетает бутерброд с домашним сыром и рассуждает о том, как бы приручить белок, которые прыгают по веткам сосен. Арсений смотрит на него с той самой мягкой, спокойной улыбкой, которая появляется только здесь, вдали от города и рабочих тревог.       День они проводят в размеренной, мужской работе. Арсений чинит калитку, Антон, под его чутким руководством, таскает инструменты и подаёт гвозди, периодически отпуская дурацкие комментарии.       — Босс, а если я сейчас ударю себя этим молотком по пальцу, это будет считаться производственной травмой? Положен ли мне оплачиваемый отгул?       — Положен больничный у мамы на кухне и мои насмешки до конца года, — парирует Арсений, не отрываясь от работы.       Между ними нет пафоса, громких слов или страсти. Есть лёгкость. Та самая, которая рождается только в полной уверенности в другом человеке. Они молча понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда. Антон знает, когда Арсению нужно побыть одному, просто посидеть на крыльце с книгой. А Арсений видит, когда Антону нужно дурацкое приключение — и они идут на речку, где Антон с радостным воплем падает в воду, а Арсений стоит на берегу и смеётся.       Вечер на даче действительно был идиллическим. Стол ломился от еды, пахло дымом и вечерними цветами. Ева Евгеньевна, разомлевшая от шашлыка и вина, рассказывала забавные истории из детства Арсения. Антон слушал, улыбался, подливал ей чай и чувствовал себя частью чего-то большого и настоящего.       И вот, в разгар очередной истории о том, как маленький Арсений пытался построить шалаш и чуть не сжёг сарай, Антон почувствовал это.       Первое прикосновение было лёгким, почти невесомым. Тёплые пальцы босой ноги скользнули по его икре. Он вздрогнул и недоумённо посмотрел на Арсения через стол. Тот с невозмутимым видом слушал мать, лишь в уголках его глаз таилась едва заметная искорка.       Антон попытался сделать вид, что ничего не произошло. Но Арсений не отступал. Его ступня под столом стала настойчивее. Она медленно, плавно поползла вверх по его ноге, лаская кожу сквозь тонкую ткань штанов. Касания были умелыми, соблазнительными и абсолютно невыносимыми в данной ситуации.       Антон прошептал сквозь зубы, стараясь сохранять улыбку, обращённую к Еве Евгеньевне:       — Арс... прекрати.       Его ступня между тем добралась до внутренней стороны бедра и принялась нежно, но настойчиво тереться о неё. Антон резко сглотнул, чувствуя, как по всему телу разливается жар. Он попытался отодвинуться, но Арсений был настойчив.       — Мам, — голос Антона внезапно сорвался на октаву выше. Он прокашлялся. — Извините. То есть, Ева Евгеньевна... прекрасная история!       Она посмотрела на него с лёгким удивлением.       — Ты чего это, Антоша, весь раскраснелся? Небось, от костра жарко?       — Да! — слишком быстро согласился Антон. — Очень жарко!       В этот момент пальцы ноги Арсения добрались до самой чувствительной зоны, и Антон чуть не подпрыгнул на стуле, издав тихий, задыхающийся звук. Он наступил Арсению на ногу что есть мочи, пытаясь остановить его.       Арсений только глазами улыбаясь, ответил:       — Да, мам, тут и правда душновато. Может, пойдём чай на веранде допьём? — его голос был абсолютно спокоен, в то время как его нога под столом развязывала самую настоящую партизанскую войну.       — Прекрасная идея! — выдохнул Антон, чуть ли не вскакивая и начиная судорожно собирать со стола тарелки, лишь бы получить возможность встать и прийти в себя.       Пока Ева Евгеньевна уходила на веранду, Антон наклонился к Арсению и прошипел ему в ухо, красный, как маков цвет:       — Ты совсем охренел?! Она же в трёх метрах сидела!       Арсений, обнял его за талию, притянул к себе и тихо прошептал в губы:       — А что такого? Я просто ногой мусор с пола сгрёб. Очень... приятный мусор. — Он отпустил его и с невинным видом понёс на кухню оставшиеся тарелки.       Антон остался стоять посреди столовой, тяжело дыша. Вся его кровь гудела, как растревоженный улей. Вечер, начавшийся с семейной идиллии, закончился тлеющим, электрическим напряжением, которое витало теперь в воздухе. И он знал, что как только мама Арсения ляжет спать, эта игра под столом перерастёт во что-то гораздо более жаркое, шумное и абсолютно несовместимое с понятием «спокойный загородный отдых». И, чёрт возьми, он не мог дождаться.                                           *****       Мама наконец-то ушла в свою спальню, пожелав им спокойной ночи. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков за окном. Антон, всё ещё взволнованный и смущённый вечерней игрой, стоял у раковины и намывал последние тарелки с преувеличенным усердием.       Арсений подошёл к нему сзади. Не вплотную, а остановившись в полушаге. Антон почувствовал его присутствие спиной и замер.       — Успокойся, — тихо сказал Арсений, его голос был низким и в тишине прозвучал как ласка. — Всё уже вымыто до дыр.       Антон не оборачивался. Арсений медленно, давая ему время отстраниться, прикоснулся к его мокрым от воды пальцам. Не схватил, а просто коснулся, проводя подушечками своих пальцев по его костяшкам. Антон аж вздрогнул от прикосновения, но руку не отнял.       — Место неподходящее, — прошептал Антон, но в его голосе не было прежнего возмущения, а одна лишь слабая, сдавленная просьба.       — А какое подходящее? — так же тихо, почти вкрадчиво, спросил Арсений. Он обвил его руку своей и медленно повернул Антона к себе, заставляя их оказаться лицом к лицу в тесном пространстве между раковиной и кухонным островом.       Расстояние между ними стало исчезающе маленьким. Они не целовались. Они просто стояли и дышали навстречу друг другу. Арсений приподнял руку и, не сводя с Антона глаз, медленно, будто стирая невидимую пылинку, провёл большим пальцем по его нижней губе. Жест был до неприличия интимным, заставляющим кровь приливать к лицу.       Антон закрыл глаза, его веки задрожали.       — Арс... — его голос сорвался на шёпот. — Она же... за стеной...       — И что? — Арсений наклонился так близко, что его губы почти касались уха Антона, а дыхание обжигало кожу. — Я ничего противозаконного не делаю. Просто стою... со своим парнем. На кухне.       Его руки скользнули под футболку Антона, ладони легли на оголённую кожу поясницы. Прикосновение было шокирующе тёплым и прямым. Антон издал тихий, непроизвольный стон и вцепился пальцами в футболку Арсения, чтобы не пошатнуться.       — Ты... ты не играешь по правилам, — выдохнул он, чувствуя, как всё тело наполняется гуляющим, неконтролируемым током.       — Я играю, чтобы выиграть, — прошептал Арсений в его шею, едва касаясь её губами. Это не был поцелуй. Это было обещание. Обещание чего-то большего, что витало в воздухе, густея с каждой секундой.       В этот момент в соседней комнате скрипнула кровать. Оба замолчали и застыли, прислушиваясь. Адреналин ударил в голову. Риск быть пойманными добавлял в эту игру острый, запретный вкус.       Арсений отступил на шаг, его руки медленно, нехотя покинули кожу Антона под футболкой. Но его взгляд, тёмный и тяжёлый от желания, по-прежнему держал Антона на крючке.       — Ладно, — тихо сказал Арсений, и его голос снова приобрёл привычные твёрдые нотки, но теперь в них слышалась хрипотца. — На сегодня... достаточно твоих мучений.       Он развернулся и ушёл в сторону их спальни, нарочито медленно, давая Антону время прийти в себя.       Антон остался стоять один, прислонившись к раковине, с бешено колотящимся сердцем, горящими щеками и телом, которое звенело от каждого его прикосновения. Это была не просто игра. Это была охота. И он, как дурак, сгорал от желания быть пойманным. И от страха, что за стеной проснётся мама. И от осознания, что эта ночь обещала быть очень, очень долгой.       Антон остаётся на кухне ещё минут пять, пытаясь отдышаться и привести в порядок разбегающиеся мысли. Всё его тело напряглось от прикосновений, а в ушах звенит от его шёпота. В конце концов, он гасит свет и крадучись, как вор, идёт в спальню.       Дверь приоткрыта. Внутри горит только прикроватный светильник, отбрасывая мягкие тени. Арсений уже в кровати, отвёрнут к стене, неподвижен.       «Спит?» — проносится облегчённо-разочарованная мысль.       Антон тихо раздевается и осторожно скользит под одеяло, стараясь не шелохнуться. Он лежит на спине и смотрит в потолок, слушая, как громко стучит его собственное сердце.       И тут до него доносится тихий, совершенно бодрый голос Арсения:       — Уснёшь — считай, проиграл.       Антон замирает. Он медленно поворачивает голову. Арсений лежит на боку и смотрит на него тем самым тёмным, неспокойным взглядом, полным обещаний и вызова.       — Я... думал, ты закончил, — сдавленно говорит Антон.       — Я сказал: «На сегодня достаточно твоих мучений», — поправляет его Арсений, его рука скользит поверх одеяла и ложится на Антона, твёрдо и властно. — Теперь... моя очередь мучиться. Думая о том, что было на кухне. И о том, что могло бы быть... если бы не тонкие стены. — Арсений перешëл на шëпот, — хотя даже толстые не помогли бы.       Арсений не просто положил руку и смотрит. Его рука неподвижна, но она лежит на Антоне с таким весом и осознанием своей власти, что это сводит с ума больше, чем любая ласка. Он не гладит, не двигается. Он просто держит. Как хозяин держит на поводке взволнованного пса, давая ему понять, кто здесь главный и кто решает, когда начнётся движение.       Антон лежит, застыв. Он чувствует каждую клеточку своего тела под той областью, где лежит рука Арсения. Она будто раскалена докрасна. Он пытается не дышать, но сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно по всему дому.       — Арс... — его шёпот срывается, полный мольбы и отчаяния. Он сам не знает, о чём просит — то ли «отпусти», то ли «продолжай».       Арсений медленно, преувеличенно медленно, поднимает указательный палец и начинает водить им по ткани футболки Антона. Не по коже. По футболке. Через барьер. Это соблазнительно и невыносимо. Это намёк на возможное прикосновение, которое всё не наступает.       — Тихо, — говорит Арсений, и его голос — низкий, бархатный, полный абсолютной власти. — Мама спит.       Эти слова — последняя капля. Они одновременно напоминают об опасности и подливают масла в огонь. Весь этот риск, вся эта запретность — всё это закручивается в тугой, раскалённый клубок где-то внизу живота у Антона.       Он зажмуривается, его пальцы впиваются в простыню. Он полностью в власти Арсения. И самое ужасное или прекрасное — что ему это нравится. Эта игра, это ожидание, это чувство, что он вот-вот сорвётся с обрыва, а Арсений держит его за руку на самом краю.       Арсений видит это. Видит, как дрожат веки Антона, как учащённо дышит его грудь. Он добился своего. Он довёл его до предела, не сделав почти ничего.       И только тогда, спустя долгую, тягучую минуту абсолютной тишины, он наклоняется к его уху и шепчет так тихо, что это скорее ощущается, чем слышится:       — Спи. Завтра... будет интересно.       Он убирает руку, переворачивается на другой бок и затихает, как будто и правда засыпает.       Антон остаётся лежать в полной темноте, разгорячённый, сбитый с толку и абсолютно разбуженный. «Завтра будет интересно»... Эта фраза звучит в его голове как самое сладкое и самое страшное обещание в его жизни. Секса не было. Но была битва, и он её с треском проиграл. И теперь будет ждать следующего раунда. Всю ночь.       Слова Арсения — это не действие, а его мощная, психологическая замена. Они создают пространство для фантазии, гораздо более жаркое и тесное, чем любое физическое взаимодействие. Они оба лежат неподвижно, но воздух между ними густеет до состояния железа от невысказанного желания и этого немого соревнования — кто первый не выдержит.       Следующий день стал для Антона сущим адом. Арсений был невыносим.       За завтраком, пока мама наливала чай, он под столом провёл босой ногой по его голени и прошептал:       — Ночью ты дышал так громко... Мешал спать.       На прогулке, когда они несли дрова, Арсений наклонился, как будто поправляя полено, и губами коснулся уха Антона:       — Держи крепче. А то выронишь... как вчера чуть не выронил тарелку.       В саду, пока Ева Евгеньевна копала грядки, Арсений, проходя мимо, легко, почти нежно шлёпнул Антона по заднице и тут же сделал вид, что поправляет свою футболку.       Антон пылал, краснел, отскакивал как ошпаренный и шипел: «Прекрати!», «Арсений, я тебя убью!», «Совсем охренел?!». Но его протесты были слабыми, почти декоративными. Он был на крючке, и они оба это знали.       К вечеру нервы у Антона были на пределе. Каждое прикосновение, каждый взгляд Арсения заставлял его вздрагивать. Он пытался держаться подальше, но Арсений, как магнит, находил его везде.       Под вечер Антон, доведённый до белого каления, заперся в ванной, чтобы просто перевести дух. Он стоял, умылся холодной водой и смотрел на своё раскрасневшееся от стыда и злости отражение.       И тут дверь тихо открылась. Он не успел её запереть. В отражении в зеркале он увидел фигуру Арсения в дверном проёме.       — Выходи, — тихо сказал Арсений. Его голос был спокоен, но в глазах горел тот самый огонь, что и прошлой ночью.       — Нет, — прошептал Антон, прижимаясь спиной к раковине. — Уходи.       Арсений вошёл и закрыл дверь на щеколду. Звук щелчка прозвучал для Антона как приговор. Он вжался в стену, его глаза расширились от паники.       — Не надо... — выдохнул он, но Арсений был уже вплотную, прижимая его к кафелю всем телом.       Когда пальцы Арсения потянулись к его поясу, Антон издал тихий, испуганный звук и упёрся обеими ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Это было бесполезно — Арсений был сильнее, и его вес был неодолим.       — Арс... нет... прекрати... — его голос был сдавленным, полным настоящей мольбы.       Но Арсений лишь прижал его сильнее. Мгновение спустя Антон почувствовал, как расстёгивается его ширинка. Он резко попытался сомкнуть бёдра, но колено Арсения легко заблокировало его ногу. Взгляд Антона метнулся по сторонам в поисках спасения, которого не было.       И тогда, когда пальцы Арсения обхватили его член, Антон закрыл рот своей же собственной ладонью, впиваясь зубами в собственную кожу, чтобы заглушить первый предательский стон. Его глаза, полные паники и стыда, умоляюще смотрели на Арсения. В них было всё: «Остановись», «Мне страшно», «Я не могу это вынести». Он дрожал от того, как крепко обхватил его Арсений, почти на позволяя двигаться и как-либо сопротивляться. Он видел, как зрачки Антона расширяются, как учащается его дыхание, как его тело, вопреки воле, отзывается на каждое движение его руки.       Антон отвернул голову, уткнувшись лицом в холодную стену, пытаясь спрятаться, сбежать хотя бы так. Но это не помогало. Каждое движение пальцев Арсения отзывалось в нём огненной волной. Сдавленные стоны рвались наружу, и он сильнее вжимал ладонь в рот, отчаянно пытаясь сохранить тишину. Его свободная рука бессильно сжала край раковины, костяшки побелели.       Он был абсолютно побеждён — физически, морально, эмоционально. Его тихое, беспомощное рычание в собственную ладонь, его тщетные попытки вывернуться и его полная, безоговорочная капитуляция под прикосновениями Арсения были в тысячу раз красноречивее любых слов.       И когда его тело наконец вздрогнуло в немом, судорожном пике, слёзы стыда и наслаждения выкатились из его закрытых глаз. Он обмяк, тяжело дыша, всё ещё прижимая окровавленную от зубов ладонь к губам.       Арсений медленно убрал руку. Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на разбитого, дрожащего Антона, на его покрасневшие, полные слёз глаза, на его беспомощность. И в этом взгляде было всё: и торжество, и обладание, и какая-то тёмная, безраздельная нежность.       Он поправил свою одежду, открыл дверь и вышел, оставив Антона приходить в себя наедине с его стыдом, его сломом и оглушительной тишиной, в которой стоял эхо его собственных, невыплаканных стонов.       Уже ночью, в спальне. Напряжение витало в воздухе. Арсений сел на кровать, смотря в одну точку, его кулаки были сжаты. Он пытался взять себя в руки.       Антон постоял секунду в дверном проёме, наблюдая за ним. И тогда на его лице появилась медленная, хитрая улыбка. Он закрыл дверь и повернулся к Арсению.       — Что, сломался? — тихо спросил он, его голос был сладким и ядовитым. — Не можешь закончить то, что начал?       Арсений лишь бросил на него угрюмый взгляд.       И тогда Антон начал своё шоу. Он медленно, с преувеличенной театральностью, потянулся и снял с себя футболку. Он делал это не как соблазн, а как вызов. Бросил её на пол.       — Жарко, — просто сказал он, глядя на Арсения в упор.       Тот продолжал молчать, но его взгляд прилип к оголённому торсу Антона.       Вдохновлённый его молчанием, Антон подошёл к кровати. Он не сел рядом. Он перешагнул через Арсения, оказавшись сверху, и опустился на него, усевшись на бёдра. Он не касался его руками, просто сидел, глядя сверху вниз, как победитель.       — Ну что, хозяин? — Антон наклонился так близко, что их губы снова почти соприкоснулись. Его голос был громким шёпотом, полным наглой насмешки. — Я тут, весь твой. Беспомощный. Что ты со мной сделаешь? Опять будешь дышать на меня? Или, может... попробуешь войти? — он намеренно использовал это грубое, прямое слово, наблюдая, как глаза Арсения вспыхивают. Он видел, как напряглись мышцы под ним, как сжались челюсти. — Молчишь? — Антон ехидно улыбнулся и слегка, почти неуловимо, провёл рукой по своему животу, а потом опустил её ниже, к поясу штанов. — А я вот думаю... Может, мне самому... развлечься? Пока ты сидишь и смотришь? Ты ведь любишь смотреть, да?       Это была последняя капля. Смотреть, как Антон трогает себя, будучи не в силах его остановить, — это было за гранью даже для его железной выдержки.       И тут Арсений резко перевернул его. Не с яростью, а с отчаянной, животной необходимостью остановить это. Он прижал Антона к матрасу, схватив его запястья и приковав их над головой. Его тело дрожало от сдерживаемой силы.       — Замолчи, — прошипел он, его лицо было искажено такой смесью ярости и желания, что стало почти страшно. — Просто... замолчи.       Он не делал больше ничего. Он просто держал его, тяжело дыша, побеждённый его же собственной игрой. Он был так близко, что Антон чувствовал каждое напряжение его мускулов, каждое биение его сердца.       Антон лежал под ним, его собственная бравада на секунду испарилась, сменённая осознанием чудовищной силы, которую он спровоцировал. Но страх быстро прошёл, сменившись странным триумфом.       — Почему? — выдохнул он, глядя прямо в его горящие глаза. — Боишься, что если тронешь меня, то уже не сможешь остановиться?       Арсений не ответил. Он просто закрыл глаза, как будто пытаясь стереть его образ из своего сознания. Он проиграл этот раунд. Арсений вдруг склонился к Антону и грубо прильнул к его губам, Шастун ахнул от неожиданности, но оттолкнуть возможности не было, поэтому он, стараясь поджать ноги, сопротивлялся.       В комнату резко постучалась Ева Евгеньевна, и они наконец отлипли друг от друга. Арсений слегка улыбнулся и пошëл вместе с мамой проверять задний двор, где, по её мнению, кто-то шумел. Это оказалась чёрная уличная кошка.       — Как гласит одна цитата, чёрных котиков выкидывать нельзя. — Умничал Арсений, с довольным видом глядя на Еву Евгеньевну.       — Действительно. Придется... оставить.       — Вот и подружка Тимоше нашлась. Или дружок. — Слегка посмеялся Попов, толкая маму в бок.       — Весь в хозяина, — подмигнула в ответ она, скрещивая руки на груди.