Всё началось с железной дороги

      Днëм ранее.       Суббота. Зимний полдень.       Эдуард стоял у школы и топтался на месте, будто ожидая кого-то. Уроки уже позади, но просто сидеть дома он не хотел, вместо этого впервые для самого себя он хотел погулять. С Елисеем.       А он как раз вышел с так называемыми друзьями, которые нарочито громко смеялись с его шуток, из школы. Елисей, увидев Эдуарда, быстро отстранился от своей компании и приблизился к парню, нешироко улыбаясь.       — А ты чего тут на холоде стоишь?       — Ну... я хотел... — но его перебивает богатый сынок Захар, он становится рядом с Елисеем и скверно осматривает одежду Эдуарда.       — Я-то думал, мы по торговым центрам походим, а ты... — на губах Захара проявилась кровожадная улыбка, — с этим водишься. Что, ожоговый, хочешь себе его деньги? — Эдуард молча отвëл взгляд, вздыхая и пряча руки в карманы.       Елисей резко развернулся к Захару, скрестил руки на груди и тихо, стальным голосом вступился:       — Во-первых, у него имя есть. Эдуард. — Елисей смотрел на одноклассника сверху-вниз. — Во-вторых, не приписывай людям своих намерений. Знатным людям не подобает вести себя таким образом. А, в-третьих, если ещё хоть одно оскорбительное слово услышу в адрес моего друга, прекращу с тобой какой-либо контакт. — Елисей слегка нагнулся к нему, переходя на шëпот, — ты ведь на подаренные мною деньги не себе что-то покупаешь, а отцу на долг даешь. Важная деталь. — Захар разозлился, но промолчал, только закатил глаза и, буркнув Эдуарду «прости», стремительно скрылся.       Елисей негромко посмеялся, глядя на немного шокированного Эдуарда.       — Так что ты хотел?       — А... это. Может... прогуляемся? Мне дома делать нечего. Скука смертная.       — Что-о-о-о? Сам Эдуард приглашает меня погулять?! Это что, сон? Я был достоин внимания самого Эдуарда! — театрально шутил Елисей.       Эдуард сделал шаг вперëд и, немного улыбаясь, сказал:       — Я сейчас передумаю. Быстрее определяйся, принцесса.       — Всë-всë. Пошли. — Елисей вдруг положил на плечо Эдуарда руку и прижал к себе ближе, — посмотрим, кто тут принцесса.       Эдуард резко побежал вперёд, от Елисея, сдерживая смех и выкрикивая:       — Шевели туфельками!       — Это вызов?! Я не проиграю.       Тогда Эдуард стал применять обманные трюки. Позволял Елисею почти догнать себя, но в последний момент сворачивал в сторону или сильно ускорялся. Или бегал кругами, зиг загами, пока Елисей не решил пойти напролом, против правил.       Эдуард почувствовал прилив адреналина и решил, что пора заканчивать игру. Он рванул вперёд по прямой, со всех ног, отчаянно надеясь, что его скорость и азарт помогут ему оторваться. В последний момент, когда до Эдуарда оставался всего метр, Елисей совершил отчаянный бросок вперёд, обхватив его руками за талию.       — Попался! — выдохнул он прямо ему в ухо, едва переводя дух.       Их импульс понёс их вперёд, и они, сплетённые в один смеющийся, спотыкающийся комок, рухнули в ближайший пушистый сугроб. Снежная пыль взметнулась вокруг них белой пеленой.       — Отпусти! — фыркая и хохоча, пытался вырваться Эдуард.       Но его смех, тот самый неконтролируемый, истерический смех, который накатывает, когда за тобой гонятся, делал его попытки абсолютно бесполезными.       Елисей и не думал отпускать. Он лежал сверху, тоже смеясь, глядя на раскрасневшееся, сияющее лицо Эдуарда, на его блестящие от смеха глаза. Он видел его таким впервые — абсолютно свободным, без намёка на привычную хмурую защиту.       — Нет уж, — Елисей перекатился, чтобы не давить на него всем весом, но продолжал держать его в своих объятиях, будто боясь, что тот сейчас растворится, как снежинка. — Ты же сам начал, принцесса. Теперь расхлёбывай.       Эдуард наконец перестал вырываться, его смех постепенно стих, перейдя в прерывистое, довольное сопение. Они лежали в сугробе, и Эдуард, запрокинув голову, смотрел на зимнее небо, чувствуя, как бешено стучит его сердце — и от бега, и от чего-то ещё.       — Ладно, — выдохнул он, закрывая глаза. — Ты победил. Признаю.       В его голосе не было досады. Было странное, новое для него чувство — лёгкость. И безопасность.       Елисей улыбнулся, поднялся, отряхиваясь от снега, и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.       — Всегда побеждаю, когда дело касается тебя, — сказал он просто, и в его словах не было пафоса, лишь констатация факта.       Эдуард, всё ещё отдыхиваясь, взял его руку, а затем, с внезапной мощью, резко дёрнул Елисея на себя, одновременно отступая назад.       — Всë же признаю твою победу! — крикнул он, пока Елисей с недоверчивым хохотом шлёпался в сугроб. — В фехтовании падением! А теперь... — Эдуард, морщась от легкой боли, но с упрямым огнём в глазах, слепил комок, — начинается война снежками! Готовься, «знатный человек»!       Елисей вскочил, отряхиваясь, с лицом, сияющим от азарта.       — О, вот как? Коварство и измена! Я думал, ты благородно признал поражение!       — Я признал поражение в забеге, — парировал Эдуард, уворачиваясь от первого, неточного снежка. — А это уже совсем другая история. Или ты боишься проиграть своему «ожоговому»? — он специально использовал это слово с вызовом.       — О, пошло-о-о! — засмеялся Елисей, начиная активно лепить боеприпасы. — Только знай, мой хороший знакомый — юрист! Он засудит твою потрёпанную куртку за причинение морального ущерба моему дорогому пальто!       — Пусть попробует! — Эдуард увернулся и метнул снежок, который угодил Елисею прямо в плечо. — А мой адвокат — партнер моего старшего брата! А сам Арсений... он тебе не компанию подставит, а так вмажет, что ты забудешь, как ходить! — он кричал это беззлобно, почти смеясь, впервые в жизни превращая боль своего прошлого в повод для шутки.       — Низко! — фальшиво возмутился Елисей, но в его глазах читалось одобрение. — Напоминать о семейных разборках! А ну, стоять!       Началась самая весёлая и бестолковая битва. Они не просто бросались, они комментировали каждый бросок.       — Подарок от Арсения! — кричал Елисей, запуская снежок.       — Принимаю! Передаю привет твоему папе! — отвечал Эдуард, целясь в ноги.       — Смотри, снеговик в твоём стиле! — Елисей показал кривой, асимметричный ком.       — Зато у него характер есть, в отличие от твоего глянцевого! — парировал Эдуард, разбивая свой снежок о «снеговика».       Они бегали, прятались за деревьями, их дыхание спирало в груди уже не от бега, а от смеха. В какой-то момент Елисей, пытаясь увернуться, поскользнулся и упал в сугроб, подняв тучу снежной пыли. Эдуард моментально воспользовался моментом, подбежал и, смеясь, свалился на него сверху.       — Сдаёшься? — задыхаясь, спросил он, удерживая Елисея.       — Никогда! — хохотал тот, пытаясь вывернуться. — Я... я требую адвоката! И горячего какао!       Эдуард замер на секунду, глядя на его смеющееся, раскрасневшееся лицо, и почувствовал, как что-то тёплое и огромное наливается в его груди.       — Какао, говоришь?.. — он медленно поднялся, отряхнулся и протянул Елисею руку. — Ладно. Капитуляция на почве шоколада принимается.       Елисей взял его руку, но на этот раз не отпустил сразу, а потянул к себе, чтобы встать, и они ещё секунду стояли так, плечом к плечу, запыхавшиеся, с мокрыми от снега волосами и одинаково счастливыми улыбками. Второй раунд не выявил победителя. Победила их странная, шумная, прекрасная дружба, которая с каждым снежком становилась всё крепче.                                           *****       Они приходят в дом Арсения, ещё красные от мороза и смеха, с мокрыми штанами и сверкающими глазами. Дом встречает их тишиной и теплом.       — Фух, я продрог, — говорит Елисей, стряхивая снег с ботинок в прихожей.       — Зато проиграл, — не унимается Эдуард, снимая куртку.       — Это ещё не конец войны! — парирует Елисей.       Эдуард сразу идёт к радиатору греть свои вечно холодные руки.       Елисей, уже освоившийся на кухне, ставит чайник. Он достаёт из шкафа две одинаковые кружки и коробку с печеньем. Они переодеваются в сухое — Эдуард в свои привычные худи и треники, а Елисей — в вещи Эдуарда, немного ему узкие.       Они сидят на кухне, пьют какао, и Елисей снова начинает смеяться:       — Ты видел лицо Захара? Он был в таком шоке!       — А зачем ты вступился? Я привык к такому хамскому отношению, так что мне нормально.       — Отвыкай. Я вступился, чтобы поставить его на место. Издеваться над другим человеком, ещё и по какому-то определённому признаку, — низко и позорно. Я ненавижу несправедливость. — Елисей тяжко вздохнул, — он и со мной-то не особо честен, в принципе как и все в этой «богатой» компании. Чувствую себя там всегда не в своей тарелке. А вот с тобой комфортно.       Эдуард отпил напиток и отставил его, начиная:       — Комфортно? Но я ведь холодный, грубый. Ты мазохист?       — Если кто-то услышит твой смех, никогда и не подумает, что ты холодный или грубый. — Елисей взглянул в глаза Эдуарда и слегка пригнулся к нему, нежно улыбаясь, — ты очень даже милый.       Парень тут же отстранился и немного покраснел, бубоня:       — Что?! Не неси бред.       — Я правду говорю.       Эдуард отвëл взгляд и задумался. Затем он взял свой телефон, в отражении посмотрел на себя, слегка улыбнулся и, вспомнив наконец о том, что не один в комнате, отбросил гаджет в сторону, недовольно закатывая глаза.       Елисей громко рассмеялся, схватившись за живот.       — С каждым днëм ты меня сильнее удивляешь. В хорошем смысле.       Елисей перестал смеяться, но улыбка не сходила с его лица. Он смотрел на Эдуарда, который старательно изображал возмущение, и ему было так тепло и спокойно, как не бывало даже в его собственном пустынном особняке.       — Ладно, ладно, не кипятись, — подняв руки в шутливой защите, сказал Елисей. — Признай, сегодня было весело. Даже несмотря на Захара.       Эдуард пожал плечами, всё ещё не глядя на него, но угрюмость с его лица потихоньку сходила.       — Ну... да. Было.       Они допили какао в комфортном молчании. Потом Елисей принялся собирать кружки, а Эдуард встал и бесцельно побрёл в гостиную, плюхнулся на диван и взял с полки первый попавшийся журнал — какой-то давний финансовый отчёт Арсения.       — О, серьёзное чтиво, — Елисей подошёл и сел рядом, заглядывая через его плечо. — Уже готовишься к роли главы бухгалтерского отдела?       — Отстань, — буркнул Эдуард, но не стал отодвигаться.       Елисей откинулся на спинку дивана, глядя в потолок.       — Слушай, а давай... сыграем во что-нибудь? В приставку? Или... — он повернулся к Эдуарду набок, подперев голову рукой, — в «Правду или действие»?       Эдуард фыркнул.       — Это для мелких пацанят. Мне не пятнадцать.       — Ага, а драться в снегу и кричать «шевели туфельками» — это очень по-взрослому, — парировал Елисей, сияя глазами. — Ладно, тогда просто посидим. Расскажи что-нибудь.       — Что рассказывать? Ничего интересного.       — Всё, что угодно. Например... какая у тебя самая дурацкая мечта? Такая, чтобы ни за что не признался бы при всех.       Эдуард замолчал, перелистывая страницы не глядя. Он никогда ни с кем не говорил о таком. Это было опаснее, чем драка.       — Чтобы у меня была своя мастерская, — наконец выдавил он, глядя в стену. — Где можно паять, чинить, собирать и разбирать что угодно. И чтобы никто не трогал.       Он ждал насмешки. Но её не последовало.       — Это же круто, — тихо сказал Елисей. — А я... я иногда мечтаю просто заснуть в обнимку с кем-то. И проснуться с этим кем-то.       Тишина после слов Елисея была не неловкой, а насыщенной. Эдуард смотрел перед собой, но видел не стену, а образ одинокого мальчика в огромном, пустом доме. Это было ему до боли знакомо, хоть и в другой форме.       — Понятно, — тихо сказал он, и в его голосе не было насмешки, лишь странное понимание. — А я... я хочу мастерскую, потому что там всё можно починить. Всё ломается, а там — можно собрать заново. И контроль полный. Никто не помешает. — Он сделал паузу, впервые чувствуя, что его слушают не из вежливости. — А почему... объятия? — осторожно спросил он, боясь сорвать что-то хрупкое.       Елисей горько усмехнулся, его взгляд был прикован к узору на ковре.       — Потому что это единственное, что нельзя купить. И единственное, чего мне никогда не хватало. — Он глубоко вздохнул, словно готовясь к прыжку с высоты. — Представь: тебе три года. Ты просыпаешься в огромном доме, и там, кроме тебя и приходящей уборщицы, никого. Родители уже улетели в очередную командировку. «Чтобы тебя прокормить», — говорили они. Но ты в три года не понимаешь, что такое «ипотека» или «бизнес». Ты понимаешь, что тебя бросили. — Эдуард слушал, не двигаясь. Его собственные раны, нанесённые кипятком и криками, казалось, отозвались тихой болью. — Детский сад был спасением, — продолжал Елисей, и его голос дрогнул. — Но там... там все знали, чей я сын. Воспитатели не ругали, даже если я драл обои или разливал суп. Они говорили: «Елисей, ну что ж ты такой шалунишка!» с фальшивой улыбкой. Дети дружили со мной, потому что у меня были самые крутые игрушки, которые я раздавал, лишь бы ко мне подошли. Мне потокали. Все. Всю жизнь. Я даже... — он сжал кулаки, — я даже специально буянил, ждал, когда же кто-то наконец рассердится по-настоящему, посмотрит на меня, а не на кошелёк моих родителей. Но меня просто... прощали. Дома была либо пустота, либо, когда они возвращались, — ледяная строгость, разборки за двойки и бесконечные нотации о том, как я должен «соответствовать». Никаких «как дела?», никаких объятий перед сном. С трёх лет я научился сам включать мультики и сам засыпать. И я соглашался на любые кружки, лагеря, поездки... Лишь бы не возвращаться в этот пустой дом.       Он замолчал, сдерживая слëзы. Признание, которое он годами носил в себе, вырвалось наружу и повисло в воздухе, беззащитное и голое.       Эдуард смотрел на него. Он видел не избалованного богача, а такого же испуганного и одинокого ребёнка, каким был сам. Только у Елисея тюрьма была позолоченной.       Молча, почти не думая, Эдуард протянул руку и неуверенно, слегка неловко, похлопал Елисея по плечу. Это был жест, полный такой нехарактерной для него неумелой нежности, что он значил в тысячу раз больше любых слов.       — Меня мать кипятком облила, — вдруг сказал Эдуард, его собственный голос прозвучал хрипло. — А твои... они тебя просто заморозили. Не знаю, что хуже.       В его словах не было соревнования, кто несчастнее. Было понимание.       Елисей поднял на него взгляд, и в его глазах стояли непролитые слёзы. Он медленно, давая тому время отстраниться, наклонился и обнял Эдуарда. Это был не порыв, а тихое, бережное прикосновение. И Эдуард, к своему собственному удивлению, не оттолкнул его. Он сидел неподвижно, чувствуя, как тёплое, живое биение чужого сердца отдаётся в его груди. Это было странно. Непривычно. Но... неплохо.       — Заморозить, может, даже больнее. — Вдруг продолжил Эдуард, — потому что шрамы хоть видны, а лёд внутри — нет. — Он замолчал, собираясь с мыслями, впервые позволяя кому-то заглянуть в ту часть себя, которую он всегда держал на самом крепком замке. — Я тоже... не знаю, что такое нормальная родительская любовь. Мой отец... — он с силой выдохнул, — он жил на две семьи. С мамой Арсения и с моей. Сделал моей матери ребёнка и... ушёл. Окончательно. К ним. — Эдуард говорил ровно, без эмоций, как будто зачитывал протокол. — А мама... она осталась одна. Со мной на руках. И с отчаянием. — Он посмотл куда-то в сторону, его взгляд стал остекленевшим. — Она не била меня. Не сразу. Сначала она просто... не замечала. Целыми днями могла лежать и смотреть в потолок. А я, мелкий, ползал вокруг и пытался её развеселить. Потом она начала кричать. На всё. На сломанную игрушку, на пролитый чай, на двойку в школе. А потом пришли главные слова... — голос Эдуарда дрогнул, и он на мгновение зажмурился. — «Если бы не ты, он бы не ушёл! Ты — моя ошибка! Это из-за тебя я одна!» — он выдохнул, и его рука на спине Елисея непроизвольно сжалась в кулак, вцепившись в ткань его худи. — Она не хотела меня слушать, видеть, знать, чем я живу. Ей нужен был просто виноватый. А я был самым удобным вариантом. И вот этот кипяток... это был просто финальный аккорд. Взрыв после лет тихого отчаяния и громких скандалов. — Эдуард наконец посмотрел на Елисея, и в его глазах, обычно таких колючих, была непривычная, сырая уязвимость. — Так что да... Я понимаю. Просто у нас одиночество было разное. Твоё — тихое и стерильное, в золотой клетке. Моё — громкое и грязное, в квартире, где пахнет слезами и жареным луком, потому что готовить мне приходилось самому, чтобы не помереть с голоду.       Он не плакал. Слёзы он давно растерял где-то между криками матери и холодными стенами больницы. Но в его голосе была такая бездонная, измотанная грусть, что она была красноречивее любых рыданий.       Он понял Елисея не умом, а нутром. Понял, что можно умирать от одиночества и в особняке, и в хрущёвке. И что самая страшная боль — это когда тебя не видят. Или видят не того, кто ты есть.       — Не переживай. Теперь я тебе готовить могу. — Нешироко улыбнулся Елисей.       — Еще и отрицает, что не принцесса, — усмехнулся Эдуард.       — Совершенно верно. В моем случае дворецкий.       — Вот как. И сколько же стоят ваши услуги, любезнейший?       — Хм... думаю, четыре объятия, и по рукам. — Рассмеялся Елисей.       — Дороговато, господин! — Эдуард отвëл взгляд, — слушай... у меня всë же вопрос. Если твои родители не исполняли свои прямые обязанности, как ты вырос таким живым и жизнерадостным?       — Это я жизнерадостный? — искренне удивился Елисей, ткнув пальцем себе в грудь. Он смотрел на Эдуарда с полным недоумением, как будто тот сказал, что трава фиолетовая. — Эд, я же только что тебе рассказал... Я не жизнерадостный. Я... делаю вид. — Он отвел взгляд, его пальцы нервно теребили край подушки. — Это как броня. Если ты всегда улыбаешься, шутишь, раздаёшь деньги и подарки, все думают: «Ах, какой милый, беззаботный парень!». И никто не лезет глубже. Никто не видит, что внутри... пустота. Что это просто привычка. Настоящим меня... — он горько усмехнулся, — настоящего меня, наверное, и не существует. Есть вот этот глянцевый фасад. И есть тишина, когда я остаюсь один. — Он сделал паузу, подбирая слова. — А про то, как вырос... Меня воспитывали книги. Кино. Няни, которые менялись раз в полгода и учили меня разным вещам. Я как... сорока. Собрал по крупицам сочувствие из одной книжки, чувство юмора — из старой комедии, манеры — от одной гувернантки. Всё это — не моё. Это костюм, который я надел, чтобы выжить среди людей. Чтобы они ко мне тянулись, даже если это ненадолго. Лучше такая имитация общения, чем полная тишина. — Елисей наконец посмотрел на Эдуарда, и в его глазах была не детская обида, а взрослая, усталая печаль — А ты... ты первый, перед кем этот костюм оказался бесполезен. Ты с самого начала видел не его. Ты видел меня. Того парня, которому было просто... по-человечески обидно. И который сейчас сидит и ноет, как последний нытик.       Он замолчал, словно ожидая, что Эдуард сейчас согласится, встанет и уйдёт — от этой неприкрытой, неудобной правды.       Но Эдуард не ушёл. Он слушал, и в его колючем, привыкшем ко лжи и агрессии мире, слова Елисея обрели странный смысл.       — Понял, — тихо сказал он. — Значит, ты не жизнерадостный. Ты... сильный. Потому что собрать себя из кусочков и ходить в этом костюме, когда внутри дыра... это похуже любой драки.       Позже Елисей предлагает:       — Давай посмотрим что-нибудь?       Они выбирают какой-то старый комедийный фильм, который оба видели, чтобы можно было его не смотреть. Фильм идёт фоном, они делятся впечатлениями, комментируют, смеются. Постепенно Эдуард расслабляется и устраивается поудобнее.       И наконец — тишина: к концу вечера они просто замолкают. Сидят в тишине, каждый со своими мыслями, но эта тишина не неловкая, а насыщенная и комфортная. Эдуард незаметно начинает клевать носом, устав от насыщенного дня.       Он, измотанный непривычной эмоциональной встряской, первым не выдержал. Его голова медленно склонилась на бок, к подлокотнику дивана, дыхание выровнялось и стало глубоким, с лёгким, посапывающим звуком.       Елисей сидел неподвижно ещё несколько минут, просто глядя на него. Он видел, как разгладились обычно нахмуренные брови, как расслабился плотно сжатый рот. Без своей привычной колючей маски Эдуард казался удивительно молодым и беззащитным. Таким, каким, наверное, должен был быть всегда.       Осторожно, боясь разбудить, Елисей встал, взял с кресла плед и накрыл им Эдуарда, поправляя края вокруг его плеч. Жест был до смешного отцовским, нежным, и от этой мысли в груди ёкнуло что-то тёплое и тревожное одновременно.       Он вышел на кухню. В доме стояла полная, гулкая тишина, которую нарушало лишь мерное тиканье часов. Он не стал включать свет. Лунный свет, холодный и серебристый, проникал через окно, расстилаясь по столешнице длинной полосой и выхватывая из темноты контуры предметов. Елисей налил в кружку остывший чай и сел на стул, повёрнутый к окну.       За стеклом лежал уснувший город, а его отражение — бледное, размытое — висело в тёмном стекле.       «Мы с ним слишком сблизились.» — прозвучала в голове мысль, чёткая и неоспоримая.       Но она не была панической. Она была... констатацией. Констатацией факта, который одновременно пугал и завораживал.       «Это... хорошо или плохо?»       Хорошо — потому что впервые за всю жизнь он чувствовал, что его видят. Не его кошелёк, не его улыбку-маску, а ту самую пустоту и того испуганного мальчика, который в ней жил. Эдуард, со своими шрамами и своей грубостью, каким-то образом пробился сквозь все его защиты и увидел его.       Плохо — потому что это делало его уязвимым. Теперь от Эдуарда что-то зависело. Его слова, его взгляды, его решение остаться или уйти. Это была страшная ответственность и страшный риск.       «Впервые.» — подумал Елисей, и это слово отозвалось в нём эхом.       Впервые такая искренность. Впервые такое доверие. Впервые кто-то уснул рядом с ним, доверив ему свой покой.       Он сделал глоток холодного чая. Вкус был горьковатым, но отрезвляющим.       «Интересно. Как долго это продолжится и как далеко зайдёт...»       Он не знал ответа. Но впервые за долгое время будущее, пусть и пугающее, не казалось ему предопределённо-одиноким. В нём появилась новая переменная — угрюмый парень со шрамами на руках и, как он теперь знал, со шрамами на душе, очень похожими на его собственные.       И сидя в лунном свете на чужой, но такой тёплой кухне, Елисей позволил себе просто побыть с этой мыслью. С этой тихой, трепетной, новой надеждой.                                           *****       Возвращение в свой особняк было как всегда — шаг из живого, дышащего мира в стерильный музей. Елисей уже мысленно готовился к тишине, когда из-за угла коридора появилась Арина. Она была в простых домашних штанах и футболке, тëмные волосы собраны в небрежный хвост, в руке — складная лестница-стремянка, похоже, она зачем-то полезла в верхние шкафы.       Увидев его, она не удивилась, лишь оценивающе скользнула взглядом.       — Поздно, — констатировала она, перекладывая стремянку в другую руку.       — Свободный человек в свободной стране, — парировал Елисей, снимая куртку. И тут его взгляд упал на неё — строгую, собранную, и такую… недоступную в своей взрослой серьёзности. Знакомая смесь уважения и желания её позлить, пошатнуть этот ледяной покров, вспыхнула в нём с новой силой.       Он сделал несколько шагов в её сторону, остановившись так, чтобы ей пришлось слегка запрокинуть голову, глядя на него своими серыми глазами. Его рост в сто восемьдесять семь против её ста шестидесяти девяти давал ему это небольшое преимущество.       — А вы не боитесь, Арина, — начал он с притворной задумчивостью, играя краем её футболки, — оставаться наедине с молодым и… ненасытным парнем? В такой поздний час?       Он наклонился чуть ближе, на его лице играла самая озорная и бессовестная улыбка, которую он только мог изобразить.       Арина не отпрянула. Она, не моргнув глазом, выдержала его взгляд. Её лицо оставалось абсолютно невозмутимым. Медленно, с преувеличенным спокойствием, она подняла руку и поправила воображаемую пылинку на своём плече, её движение было чётким и отстраняющим.       — Боюсь, — сказала она своим ровным, холодноватым голосом, — что единственное, в чём ты ненасытен, Елисей, — это в желании вывести меня из себя. И, как видишь, с 2017-го года у тебя это так и не получилось. — Она посмотрела на него сверху вниз, хотя он был выше. — Пройди, не загораживай проход. Ты весь снегом пропах.       Елисей расхохотался. Её ответ был идеальным. Она не поддалась на провокацию, а превратила её в шутку, напомнив ему о его же возрасте и их истории. Это было обезоруживающе.       — Жестоко, — вздохнул он, отступая и давая ей пройти. — Вы просто не видели, каким я могу быть ненасытным, когда дело касается, например, печенья.       — В этом я не сомневаюсь, — она поставила стремянку у стены и повернулась к нему, скрестив руки на груди. Её взгляд стал чуть мягче, тем самым, «рабоче-снисходительным». — Гулял?       — С другом, — ответил Елисей, и на его лице снова, уже по-настоящему, появилась та самая улыбка, с которой он вошёл.       Арина изучающе смотрела на него несколько секунд.       — С тем самым? С «колючим»?       — Он не колючий! Он… — Елисей запнулся, подбирая слово.       — Реалист? — предложила Арина.       — Да! Точно. Реалист.       — Родители знают? — Елисей резко вздрогнул.       — Нет. Для них он... будет не того социального статуса.       — А что такой богатенький мальчик нашел в бедняке? — Елисей резко приблизился к ней и недовольно прошептал:       — Не смей. — Прошипел парень, вставая так близко, что их носки почти соприкасались. Всё его легкомыслие испарилось, осталась лишь сталь в голосе. — Никогда его так не называй.       Арина не отступила ни на миллиметр. Её серые глаза, холодные и ясные, буравили его насквозь.       — Я не называю. Я констатирую позицию, с которой столкнёшься ты. Или думаешь, мама с папой захотят видеть своего наследника с парнем, у которого руки в шрамах от ожогов и который живёт за счёт милости родственника?       Она говорила беззлобно, как врач, констатирующий неутешительный диагноз. И от этой беспристрастности становилось ещё больнее.       — Ему не нужны мои деньги, — выдохнул Елисей, сжимая кулаки. — Ему вообще от меня ничего не нужно. В отличие от всех этих Захаров, которые только и ждут, когда я оплачу их отдых на Бали.       — Тем хуже, — парировала Арина. — Бедному положено что-то хотеть от богатого. Так мир устроен. А если он ничего не хочет... Это либо святость, либо глупость. И то, и другое твои родители не поймут.       — А мне плевать, поймут они или нет, — его голос сорвался, выдав ту самую юношескую, отчаянную искренность, которую он обычно прятал. — Он... он видит меня. Не фамилию, не счёт в банке. А того парня, который в одиннадцать лет ревел в подушку, потому что его снова забыли забрать из школы на день рождения. Того, кто до сих пор боится засыпать в тишине. Он первый, кто не боится мне говорить «нет» и называет меня дурнем в лицо! — он тяжело дышал, грусть его взгляда сменилась вызовом. — Так что да, он «не того социального статуса». Зато он — настоящий. И он мой друг. И если родителям это не нравится... — он горько усмехнулся, — что ж, для них это будет не первое и не последнее разочарование во мне.       Он выдержал паузу, глядя на неё, ожидая очередной отточенной, убийственной фразы.       Но Арина молчала. Она смотрела на него — взъерошенного, взволнованного, впервые за долгие годы отстаивающего что-то с таким огнём. И вдруг уголки её губ дрогнули в едва заметном, почти невидимом движении. Это не была улыбка. Скорее... тень уважения.       — Наконец-то, — тихо сказала она.       — Что «наконец-то»? — настороженно буркнул Елисей.       — Наконец-то у тебя появилось что-то важнее родительского одобрения. — Она развернулась, чтобы уйти, но на прощание бросила через плечо: — Только не ной потом, если придётся выбирать. И... радуйся, пока можешь.       И она ушла, оставив его одного в прихожей с гудящим в ушах адреналином и странным чувством... гордости. Он только что прошёл первое испытание на прочность. Не с родителями, а с самим собой. И Арина, его строгий и невозмутимый арбитр, пусть и не похвалила, но... признала его правоту.       Этот разговор стал для него важным рубежом. Он не просто защитил Эдуарда. Он впервые громко и чётко заявил, кто и что для него важно. И этот шаг был страшнее и значимее любой драки в снегу.                                           *****       Эдуард проснулся от того, что на него падал луч зимнего солнца. Первое ощущение было непривычно тёплым и спокойным — тёплый плед, мягкий диван, в памяти — обрывки вчерашнего разговора. Он потянулся, и его рука бессознательно потянулась к тому месту, где сидел Елисей.       Пусто.       Он сел резко, как от удара током. Сердце заколотилось где-то в горле. Он оглядел гостиную. Пусто. Тишина была оглушительной.       «Ушёл.»       Одна-единственная мысль пронзила его, острая и знакомая, как удар ножа в старое ранение.       «Ушёл. Потому что ему стало скучно. Потому что я уснул, как последний болван, и испортил всё. Потому что я — это я, и в конце концов все всегда уходят.»       Стыд накатил волной, жгучей и тошнотворной. Он вспомнил, как рассказывал Елисею о своём детстве, о матери, о своей боли. Он раскрылся. И что в ответ? Пустой дом. Он показал своё мягкое, уязвимое место, и его снова бросили. Это было даже хуже, чем крики матери. Это была тихая, безразличная констатация его ничтожности.       Он скомкал плед, который ещё секунду назад казался таким уютным, и швырнул его на пол. Вскочил, чувствуя, как горит лицо.       «Дурак. Наивный, тупой дурак.» — шипел он сам себе, бесцельно метаясь по комнате. Он схватил свой телефон — ни сообщений, ни пропущенных. Конечно.       И тут его взгляд упал на кухонный стол. На одинокую кружку, под которой виднелся клочок бумаги.       С замиранием сердца он подошёл ближе. Это была не просто бумажка. Это была записка.

      Эд, ушёл домой. Не стал будить. Спасибо за сегодня. Правда. — Е.

      Он прочёл её раз, потом ещё, впитывая каждую букву. Простые слова. Но они разом смыли и панику, и стыд, оставив лишь лёгкую, щемящую неловкость и... облегчение. Глупое, детское облегчение.       Он не бросил. Он просто ушёл, потому что была ночь, потому что у него свой дом. Он даже написал «спасибо».       Эдуард медленно опустился на стул, всё ещё сжимая в руке записку. Он чувствовал себя идиотом. Конечно, Елисей не мог просто остаться. Они не настолько... близки. Но он и не сбежал. Он оставил записку. Это был жест. Маленький, но важный.       Он положил записку на стол, аккуратно её разгладив. Потом поднял плед с пола, сложил его и положил на диван. Всё ещё чувствуя смущение, он направился к чайнику. День только начинался, и впервые за долгое время утро не казалось ему враждебным. Оно было просто утром. А в кармане у него лежало маленькое, бумажное доказательство того, что не все двери в его жизни захлопываются навсегда.                                           *****       Антон проснулся первым от того, что его обнимают. Тяжёлая, тёплая рука Арсения лежала на его талии, а спиной он чувствовал каждое дыхание, каждый изгиб тела за своей спиной. Ночь они провели, не переходя последней черты, но эта близость была почти хуже — она была постоянным, мучительным напоминанием.       Он замер, боясь пошевелиться. В памяти всплыли вчерашние образы. Он покраснел в предрассветных сумерках.       Позади него Арсений пошевелился. Его рука непроизвольно потяжелела, прижимая Антона к себе. Низкий, сонный голос прозвучал у самого уха:       — Спи.       Антон не послушался. Он не мог. Каждый нерв был натянут как струна. Он аккуратно попытался отодвинуться, но железная хватка только усилилась.       — Куда ты? — голос Арсения прочистился, в нём появились привычные властные нотки.       — Вставать пора, — пробормотал Антон.       — Никуда мы не встаём, — Арсений перевернул его на спину и навис над ним, опершись на локти. В полумраке его глаза тлели, как угли. — Мы ещё с тобой не закончили вчерашний разговор.       Но Арсений не стал развивать утреннюю провокацию. Вместо этого он тяжело вздохнул, откатился на свой край кровати и потянулся.       — Ладно, иди. Я приведу себя в порядок.       Антон, ошеломлённый такой резкой сменой настроения, почти побежал на кухню. Весь день прошёл в этом ритме — в странном, новом для них танце близости и дистанции.       За завтраком их пальцы случайно соприкоснулись, когда они одновременно потянулись за хлебом. Антон дёрнул руку, как от огня, а Арсений лишь усмехнулся в свою тарелку.       Потом Арсений заставил его учиться колоть дрова. Он стоял сзади, поправляя его хватку, его грудь плотно прижималась к спине Антона, а дыхание обжигало шею.       — Расслабься, — бархатным голосом говорил Арсений, его руки лежали поверх рук Антона. — Контролируй удар. Всё в твоей власти.       И Антон понимал, что речь не только о полене.       После они пили чай на веранде, закутавшись в один плед. Молчали. Но это молчание было другим — не неловким, а глубоким, общим. Арсений вёл себя почти нежно, и это сбивало Антона с толку сильнее любой грубости.       Вечером, начав собираться, они оказались в тесной прихожей. Антон протирал пыль с полки, когда Арсений неожиданно перегородил ему путь. Он не был груб, но его присутствие заполнило всё пространство.       — Доволен выходными? — тихо спросил Арсений, его взгляд скользнул по губам Антона.       — Да... — сдавленно выдохнул Антон, отступая к стене.       — Я — нет, — Арсений сделал шаг вперёд. — Потому что мы кое-что не доделали.       И прежде чем Антон нашёлся с ответом, Арсений прижал его к стене и поцеловал. Это был не вчерашний яростный, захватнический поцелуй. Он был медленным, глубоким, почти исследующим — полным обещания и невыносимого терпения. Антон откликнулся бездумно, уронив тряпку из ослабевших пальцев.       В глубине коридора, из-за приоткрытой двери в гостиную, за ними наблюдала Ева Евгеньевна. Неспециально. Она стала случайным свидетелем.       Она собиралась что-то сказать, но замерла. Она видела, как её сын, всегда такой сдержанный и холодный, прижимает к стене этого хрупкого, испуганного парня. Но она также видела, как его руки, такие сильные, почтительно лежат на его талии, а не сжимают её. Она видела нежность в его позе, непривычную мягкость в чертах.       Она видела, как Антон сначала напрягся, а потом обмяк, сдаваясь не силе, а этому чувству.       Ева Евгеньевна тихо отступила, не издав ни звука. На её лице не было ни гнева, ни осуждения. Лишь лёгкая грусть, смешанная с пониманием.       «Наконец-то.» — подумала она. — «Наконец-то он позволил себе чувствовать. Пусть это странно, пусть это сложно... но это по-настоящему.»       Она ушла, оставив их вдвоём в прихожей.       Арсений медленно оторвался от его губ, глядя в затуманенные глаза Антона.       — Поехали домой, — прошептал он, проводя большим пальцем по его влажной нижней губе. — Там нас никто не потревожит.       И в этих словах было всё: и конец идиллии, и начало чего-то нового. Обещание, что «вчерашний разговор» будет не просто продолжен, а выйдет на совершенно новый уровень, где грубость и нежность переплетутся воедино.                                           *****       Дом Арсения.       Эдуард только-только собрался с духом, чтобы отправить Елисею сообщение с извинениями за свой внезапный сон, как в его телефоне раздался звонок. На экране горело имя «Елисей». Сердце ёкнуло. Он сделал глубокий вдох и принял вызов.       — Алло? — его голос прозвучал хриплее, чем он хотел.       — Привет. Это я, — раздался жизнерадостный голос Елисея. — Слушай, не хочешь сегодня позаниматься? К устному собеседованию готовиться. Ты же не против?       Эдуард почувствовал, как с его плеч свалилась гора. Он не злится.       — Да... конечно. Просто... я ещё не совсем в порядке.       — Ничего, я тебя приведу в порядок. Через полчаса буду.       Ровно через тридцать минут в дверь позвонили. Эдуард, накинув на пижаму свой самый тёплый и немного поношенный халат, пошёл открывать. На пороге стоял Елисей с двумя пакетами: в одном виднелись контейнеры с чем-то вкусным, в другом — пачка новых тетрадей и ручек.       — Проходи, — буркнул Эдуард, отступая.       Елисей, разуваясь на пороге, внимательно посмотрел на него — на растрёпанные волосы, на халат, на босые ноги.       — А ты... уютный, — с улыбкой констатировал он.       Эдуард лишь фыркнул в ответ и повёл его в гостиную. Они расстелили на полу учебники, разложили тетради. Елисей оказался строгим, но терпеливым репетитором. Он заставлял Эдуарда пересказывать тексты, задавал каверзные вопросы, исправлял его речь.       — Не мямли, — мягко, но настойчиво говорил Елисей. — Говори уверенно. Даже если не уверен.       — Легко тебе говорить, — ворчал Эдуард, но старался.       В какой-то момент, от волнения и концентрации, Эдуард расстегнул свой халат. Он сидел, уткнувшись в учебник, в своей старой пижаме с зайцами, которую ему когда-то подарила мама, и абсолютно не думал о том, как выглядит. Он был сосредоточен. Он был дома.       Елисей наблюдал за ним украдкой. Этот Эдуард — без защитного слоя грубости, в смешной пижаме, хмурящийся над простыми текстами, — был настоящим сокровищем. Он был настоящим.       После нескольких часов занятий они сделали перерыв. Елисей разогрел принесённую еду, и они ели прямо на полу, окружённые учебниками.       — Спасибо, — вдруг сказал Эдуард, отодвигая тарелку. — За... вчера. И за сегодня.       — Не за что, — Елисей отломил кусок хлеба. — Мне... нравится с тобой. Даже когда ты ворчишь.       Эдуард покраснел и отвёл взгляд, но на его губах дрогнуло подобие улыбки.       — Так! Нужно развеяться! Пошли гулять!       Вечерняя прогулка действительно помогла развеяться. Возвращаясь домой, они проходили мимо засветившегося ларька. Эдуард на секунду задержал взгляд на разноцветных сладких браслетах, разложенных в коробке.       — Хочешь? Могу купить, — тут же предложил Елисей, следивший за ним в оба.       — Да ну, — Эдуард махнул рукой, стараясь выглядеть равнодушным. — Просто детство напомнило. Я такие тогда ел.       — Сколько хочешь? — не отступал Елисей.       Эдуард сдался:       — Одну.       — Жди тут.       Эдуард послушно отвернулся, уставившись на проезжающие машины, чтобы не видеть, как Елисей что-то там долго выбирает и расплачивается. Когда тот вернулся, он сунул ему в руки не один браслет, а целый увесистый пакет.       — Что это? — удивился Эдуард, заглянув внутрь. Десяток разноцветных браслетов, пирожные с шоколадной начинкой и хрустящие шоколадные шарики. — Ты с ума сошёл?       — Нужно же было взять про запас, — пожал плечами Елисей, и по его лицу было видно, что он сам доволен.       Вернувшись домой, Эдуард устроился на диване, разложив перед собой свои сокровища, и с видом абсолютно счастливого ребёнка принялся методично уничтожать пирожное. Он улыбался, его глаза сияли, а на щеках выступил румянец.       Елисей сидел напротив, подперев голову рукой, и просто смотрел на него. Его собственная улыбка была такой тёплой и мягкой, что казалось, вот-вот растопит всё вокруг.       — Вот знаешь, — тихо сказал Елисей, — именно такие моменты нельзя купить. Единственный плюс денег — они могут закрыть потребности. А хочешь себе ещё что-нибудь? О чём давно мечтал, а купить возможности не было?       Эдуарду стало неловко. Он отложил половинку пирожного.       — Ну... даже не знаю. Много чего, на самом деле. Но ты и так много мне купил. Спасибо. Мне хватит.       — Это ещё немного, — настаивал Елисей, его глаза горели искренним желанием сделать ещё что-то, подарить ещё каплю этого счастья. — Может, хочешь курсы по мастерству? Я найду хорошего учителя.       — Ах... нет, — Эдуард покраснел и отвёл взгляд. — Это слишком. Всё в порядке.       — Тут пустовато, если честно, — Елисей окинул взглядом гостиную. — Может, приставку хочешь? Могу купить.       На лице Эдуарда вспыхнул настоящий, неподдельный интерес.       — О, а это идея! — затем он посмотрел на Елисея с внезапной опаской. — Только если будешь со мной играть!       — Конечно, буду, — Елисей приблизился к нему почти резко, его голос стал тише и серьёзнее. — Просто попроси. О чём угодно. И я сделаю.       Эдуард отодвинулся по дивану, его брови сдвинулись. Старая, знакомая подозрительность затмила радость.       — Ты так... настаиваешь. Хочешь что-то взамен? — он произнёс это шёпотом, полным горького опыта. — Хочешь меня... купить?       Елисей отпрянул, как от удара. Он вскочил с дивана, его лицо исказилось от обиды и боли.       — Нет! — его голос прозвучал резко и громко. Он выдохнул и повторил тише, но с той же страстью: — Я просто хочу, чтобы ты не переставал улыбаться. Хочу, чтобы ты больше не плакал. Вот и всё.       Они замерли, глядя друг на друга в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. Грусть и надежда смешались в воздухе.       Эдуард медленно повернулся к нему, его взгляд был беззащитным и исследующим.       — Что, правда? — прошептал он. — Ты правда делаешь это... просто так?       Елисей снова сел на диван, на безопасном расстоянии. Его улыбка вернулась, но теперь она была печальной и очень взрослой.       — Не просто так, — поправил он мягко. — А чтобы ты был в хорошем настроении. Чтобы вот так вот сиял. В этом и есть весь смысл.       Эдуард ничего не ответил. Он просто взял ещё один сладкий браслет, развернул его и молча протянул половину Елисею. Тот принял его. Они сидели и ели эти дурацкие, липкие, детские конфетки, и в тишине между ними повисло новое, хрупкое понимание.       Воздух в гостиной сгустился до состояния сахарной ваты, сладкой и невесомой. Эдуард, всё ещё с браслетом в руке, смотрел на Елисея, который медленно, давая ему время отступить, приближался. Эдуард не отодвигался. Он замер, заворожённый, его сердце колотилось где-то в висках. Елисей улыбался его растерянности, его рука уже почти коснулась щеки Эдуарда...       В этот момент дверь с лёгким скрипом открылась.       На пороге застыли Арсений и Антон. Вернувшиеся с дачи, они были немного уставшими, но расслабленными. Эта расслабленность испарилась в одно мгновение. Арсений, как сторожевой пёс, мгновенно оценил обстановку: его двоюродный брат стоит вплотную к незнакомому, слишком ухоженному и дорого одетому парню. В воздухе висело напряжение, которое невозможно было не почувствовать.       Эдуард дёрнулся назад, как ошпаренный, его лицо залилось густым румянцем. Елисей, напротив, не растерялся. Его рука, которая должна была коснуться Эдуарда, плавно опустилась, а его улыбка сменилась с нежной на вежливую и светскую. Он сделал шаг вперёд, словно ничего и не было.       — О, добрый вечер! — его голос прозвучал ровно и дружелюбно. — Его взгляд скользнул по Антону, кивнул ему приветливо, а затем остановился на Арсении. Он протянул руку. — Елисей.       Арсений медленно, не отрывая изучающего взгляда, пожал её. Его хватка была сильной, почти проверочной. Он одним быстрым, профессиональным взглядом оценил часы на запястье Елисея, безупречный крой его пальто, угадал бренд обуви. Его мозг, бухгалтера и стратега, уже выстраивал досье.       — Арсений Сергеевич, — отчеканил он, выпуская руку.       — Арсений Сергеевич, — вежливо повторил Елисей, всё ещё сохраняя улыбку.       Затем Елисей повернулся к Антону и с той же лёгкостью протянул руку ему.       — Здравствуй! — Антон, всегда более открытый и менее подозрительный, улыбнулся в ответ и пожал её.       — Я Елисей! Друг Эдуарда, — представился он, подчёркивая последнее слово.       Арсений не сводил с него холодного взгляда. Плечи его были напряжены.       — И кем работают твои родители? — прозвучал его следующий вопрос, резкий, прямой и бестактный, как удар битой.       Улыбка Елисея не исчезла, но стала стеклянной, натянутой. В его глазах промелькнула тень боли и разочарования.       «Снова это. Всегда это.»       — Арсений! — резко встрялся Эдуард, подходя ближе. Его смущение сменилось вспышкой гнева. — Хоть бы совесть имел! С чего ты взял, что можно с порога задавать такие вопросы?!       Арсений медленно перевёл взгляд на брата. Его выражение лица ясно говорило:       «Я отвечаю за тебя. И я должен знать, с кем ты водишься.»       Но вслух он произнёс спокойно:       — Вполне нормальный вопрос при знакомстве. Разве нет, Елисей?       — Отец возглавляет инвестиционный фонд, — ответил Елисей с подчёркнутой лёгкостью, как будто речь шла о погоде. — Мама — партнёр в юридической фирме. Но, честно говоря, я редко их вижу, чтобы обсуждать их карьерные успехи. Они много работают.       Это был элегантный укол. Он не оправдывался, а просто констатировал факт, тут же намекнув на причину своей собственной ранимости — родительское отсутствие.       — Понятно, — Арсений кивнул, и в этом «понятно» было столько презрения, будто Елисей только что признался в чём-то постыдном. Его взгляд говорил: «Всё ясно. Богатый мажор. Покупной.»       — Арсений, вообще-то, — тихо, но твёрдо вмешался Антон, касаясь его руки. — Можно и попроще. Не все богатые — монстры.       Арсений резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло что-то ревнивое и опасное.       — Ты слишком мягок, Антон. И слишком доверчив. Я знаю, как работает этот мир.       — А я, видимо, нет? — парировал Антон, не отводя взгляда.       Пока они мерялись взглядами, Елисей вздохнул. Вся та радость и лёгкость, что были у него внутри, испарились, оставив лишь горький осадок. Он повернулся к Эдуарду.       — Мне пора. Завтра в школе увидимся. И... за приставкой заедем, договорились? — он попытался снова улыбнуться, но получилось неубедительно.       Эдуард, всё ещё красный от смеси стыда и гнева, лишь кивнул.       — Я тебя провожу.       Они вышли на улицу, оставив за спиной напряжённую тишину дома. Дверь закрылась.       — Прости за него, — тут же выпалил Эдуард, не глядя на Елисея. — Он... он просто меня защищает. У него был плохой опыт.       — Я понял, — Елисей выглядел не злым, а... уставшим. Гораздо старше своих лет. — Всегда так. Сначала смотрят на бренды, потом спрашивают про родителей, а потом решают, что я либо пустое место, либо испорченный мажор. Никто не пытается увидеть просто... человека.       В его голосе была такая неприкрытая, знакомая Эдуарду боль одиночества, что у того сжалось сердце.       — Я вижу, — тихо сказал Эдуард. — Я же не смотрю на тебя так.       Елисей наконец посмотрел на него, и в его глазах снова появился слабый проблеск тепла.       — Знаю. Потому ты и... — он не договорил, только тряхнул головой. — Ладно. Иди обратно. Разбирайся со своим бухгалтером.       Он развернулся и пошёл, а Эдуард стоял и смотрел ему вслед, впервые чувствуя не просто симпатию или благодарность, а жгучую потребность защитить этого «богатого мажора» от всего мира. И особенно — от предубеждений собственной семьи.       Вернувшись в квартиру, он встретился взглядом с Арсением. Тот молчал, но его поза была вопросительной и неуступчивой.       — Если ты его хоть раз обидишь, — тихо, но чётко сказал Эдуард, — я тебе этого не прощу.       И, не дожидаясь ответа, он прошёл в свою комнату, громко хлопнув дверью. Сцена была окончена, но битва за доверие и понимание только начиналась.       Дверь в комнату Эдуарда захлопнулась, отгремев финальным аккордом. Арсений закатил глаза с театральным презрением.       — Надо же. Хамит брату из-за незнакомого человека с улицы.       Антон подошёл к нему и ткнул его в бок локтем, достаточно чувствительно.       — Слышь, глыба ледяная, у него впервые друг появился. Хоть бы порадовался, а не смотрел на его финансовое положение.       Арсений тяжело опустился на стул за кухонным столом. Его взгляд потемнел, уставившись в одну точку. Голос стал тише, но в нём зазвучала старая, как мир, горечь.       — Просто знаешь... богатые знают, что им дозволено всё. От самого безобидного вплоть до убийства. Ведь деньгами можно решить все. Их либо не посадят вовсе, либо посадят, но на очень маленький срок. Деньги — главная валюта везде. И даже человеческая мораль там слаба. — Он поднял на Антона взгляд, полный циничной уверенности. — Богатые покупают билеты на жуткие зрелища, покупают себе... буквально людей. Слуг. И не только по дому. Просто так они ничего не делают. Если они вкладываются в тебя — они ждут отдачу, даже большую, чем дали. Так что... этот Елисей мне не нравится.       — А мне кажется, очень даже милый юноша, — парировал Антон, упирая руки в боки. — Воспитанный и вежливый! В отличие от некоторых.       — Что-то не нравится? — Арсений приподнял бровь.       — Ты слишком предвзят к людям. Эдуард ведь не может водиться с избалованными ублюдками. Он закрытый. А у Елисея как-то получилось сократить с ним дистанцию.       Арсений вздрогнул, как от удара током.       — Именно это меня и пугает. Как он смог? И с какой целью?.. Сука. Как представлю, что он не тот, за кого себя выдает, сразу кулаки чешутся.       — Спокойно, — Антон сел рядом, его тон стал мягче, убедительнее. — Эдуард ведь как-то гулял всю ночь с Елисеем и был у него дома. И пришёл целый, здоровый. Значит, нет поводов для волнения. Елисей даже помогает ему готовиться к устному собеседованию!       — Даже на той стадии я сомневался в нём, — мрачно проворчал Арсений. — Отправлять своего брата гулять с незнакомым парнем... слишком рискованно.       Антон вздохнул, понимая, что логикой тут не возьмёшь.       — А ты отбрось деньги. Чего может человек хотеть от другого?       — Выгоды, — не задумываясь, выстрелил Арсений.       — Отбрось деньги! — снова ткнул его Антон в бок, уже с раздражением.       — Секса, — последовал немедленный, циничный ответ.       Антон с силой дал ему подзатыльник.       — Придурок, они ж подростки!       Арсений наконец растерялся, потирая затылок.       — Ну... не знаю.       — А дружба тебе в голову не пришла? — Антон смотрел на него, как на безнадёжного ученика. — Елисей сказал, что его родителей почти не бывает дома, а значит, вероятно, ему одиноко! Вот он и пытается зацепиться за любую соломинку, лишь бы дома не сидеть.       Арсений замер. Его лицо выразило искреннее, почти комическое удивление. Эта простая, человеческая мысль, кажется, никогда не приходила ему в голову.       — Оу... — он протянул, медленно переваривая. — А я об этом как-то не подумал.       Антон смотрел на него с победоносным ожиданием.       — Ну... это, конечно, возможно... — Арсений сдался, но тут же, как настоящий бульдог, вцепился в свою позицию с новой силой. — Но... глаз с Елисея я спускать не собираюсь!       Антон покачал головой, но в углу его рта дрогнула улыбка. Надежда на одобрение есть.