Всё началось с железной дороги

      Эдуард сидел за столом, склонившись над тетрадкой с задачами по физике. Елисей расположился рядом, на стуле, который он специально придвинул так близко, что их плечи иногда соприкасались, когда один из них что-то писал или перелистывал страницу. Воздух между ними был тёплым и немного напряжённым, словно заряженным невысказанными словами и вопросами.       — Здесь, кажется, нужно применить другой закон, — тихо сказал Елисей, указывая карандашом на условие задачи. Его палец лежал на бумаге рядом с пальцем Эдуарда.       — А? Да, наверное… — Эдуард отвлёкся от странного, приятного ощущения близости и попытался вникнуть в формулы. Ему понадобилась справочная книга, которую он положил на дальний край стола.       — Подожди, я достану, — сказал он и привстал, наклонившись через стол.       И в этот момент Елисей, двигаясь с непривычной для него плавной уверенностью, протянул руку. Он не схватил грубо, а просто взял Эдуарда за запястье — осторожно, но твёрдо. И мягко, но не оставляя выбора, потянул его вниз, усаживая не обратно на стул, а прямо себе на колени.       Эдуард вздрогнул, как от лёгкого разряда тока, и беспомощно опустился в предложенное «кресло». Яркая краска залила его щёки и уши. Он замер, боясь пошевелиться, и неуверенно поднял на Елисея взгляд.       — Ты… чего? — выдохнул он, и голос его прозвучал выше обычного.       Елисей не отпускал его руку. Вместо этого он обнял Эдуарда второй рукой, сомкнув ладони у него на талии в лёгкий, но ощутимый замок. Он притянул его чуть ближе к себе, и на его обычно серьёзном лице появилась мягкая, чуть хитрая улыбка, от которой у Эдуарда ёкнуло сердце.       — Может, так посидим? — предложил Елисей, его голос звучал низко и спокойно, как будто в этом не было ничего необычного. — Удобнее же.       Эдуард почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Его мозг отчаянно сигнализировал о необычности ситуации, но тело, напротив, начало расслабляться в этой тёплой, надёжной хватке.       — Ну… — он сглотнул. — Хорошо.       Он потянулся к книге, всё ещё лежащей на столе, и наконец достал её. Но теперь держать тяжёлый фолиант и пытаться в нём что-то найти стало почти непосильной задачей. Буквы плясали перед глазами, смысл ускользал. Он чувствовал каждую точку соприкосновения: свою спину — с грудью Елисея, свои бёдра — с его твёрдыми коленями, тёплые ладони на своём животе. Он пытался сосредоточиться на параграфе о кинематике, но сердце стучало где-то в горле.       Елисей не помогал. Он просто сидел, обняв его, и смотрел. Не на книгу, а на Эдуарда. На его покрасневшее ухо, на непослушную прядь волос, упавшую на лоб, на то, как тот пытается сделать вид, что всё в порядке. Его взгляд был тёплым, изучающим и немного… насмешливым. В хорошем смысле.       — Интересно? — наконец спросил Елисей, его губы почти касались уха Эдуарда.       Эдуард вздрогнул и от неожиданности чуть не выронил книгу. Он заставил себя кивнуть, глядя в страницу, на которой уже пять минут видел одни лишь размытые чёрные линии.       — Весьма, — выдавил он, пытаясь вложить в голос учёную серьёзность, но получилось только ещё смешнее и трогательнее.       Елисей тихо рассмеялся — негромко, грудным, приятным смехом, от которого у Эдуарда по спине снова пробежали мурашки, но на этот раз — от чистой, сладкой радости. И он понял, что домашнее задание и подождёт. Потому что сидеть вот так, в тишине, на коленях у Елисея, чувствуя его смех у себя на затылке, — это было важнее любой задачи на свете.       Домашнее задание так и осталось недоделанным. Они перебрались в небольшую прихожую-гардеробную, где стояло высокое зеркало в деревянной раме. Эдуард, всё ещё чувствуя себя немного пьяным от неожиданной близости, разглядывал отражение — своё смущённое лицо и спокойную, твёрдую фигуру Елисея за его спиной.       Тишину нарушил мягкий, задумчивый голос Елисея:       — Знаешь, в отношениях… контакт часто бывает очень тесным. А ещё выражение чувств бывает разное. — Он сделал паузу, его руки легли Эдуарду на талию, ладони теплом прожигали тонкую ткань футболки. — Ну вот… я, например, очень тактильный человек. И свои чувства я выражаю прикосновениями. — Его пальцы слегка сжали бока, ощущая под собой рёбра. — Но просто трогать, без разрешения… — он покачал головой, и его отражение в зеркале улыбнулось, — как-то нагло. Поэтому хочу уточнить, где именно мне можно тебя трогать… и можно ли вообще.       Эдуард почувствовал, как его дыхание перехватило. Елисей прижался к нему сзади ещё чуть ближе, и одна его рука медленно, плавно, почти исследовательски, двинулась вниз от талии, скользя по боку.       Эдуард инстинктивно упёрся ладонями в деревянную тумбочку под зеркалом и опустил голову, пытаясь скрыть яркий румянец, заливший его щёки и шею.       — И… как ты это выяснишь? — прошептал он, чувствуя, как под его ладонями дрожит дерево.       — Эмпирически, — так же тихо ответил Елисей, и его руки плавно перешли с талии на бёдра. Он мягко обхватил их, ощущая тонкие кости и податливые мышцы. — Как тебе такое?       Прикосновение было тёплым, весомым, однозначным. Эдуард замер.       — Ещё… рано, — выдавил он, и в его голосе прозвучала не столько отказ, сколько растерянная честность.       Елисей слегка покраснел сам — от осознания, что поторопился. Он тихо, смущённо усмехнулся.       — Прости, — сказал он искренне и немедленно убрал руки ниже, обхватив Эдуарда за ляжки, чуть выше колен. Прикосновение стало более нейтральным, — как? — снова спросил он, давая тому возможность в любой момент остановить этот странный, щекотливый «опрос».       Эдуард вздрогнул от неожиданности, но не отпрянул. Он подумал.       — Терпимо, — наконец сказал он, и в его тоне уже пробивалась тень улыбки.       Ободрённый, Елисей решился на чуть большее. Одна его рука поднялась и легла Эдуарду на живот, ладонью к коже под футболкой. Другая обняла его за шею, не сдавливая, а просто охватывая, большой палец провёл по линии челюсти.       — А так? — его дыхание стало чуть слышнее у самого уха Эдуарда.       Эдуард, покраснев до предела, слегка возмутился — но это было наигранное, смущённое возмущение:       — Ты как будто собираешься мне предложить ролевые игры, Елисей…       Елисей рассмеялся — тихо, счастливо, и его грудь задрожала у Эдуарда за спиной.       — Всё в этой жизни надо попробовать, — парировал он.       — Чего?! — Эдуард резко обернулся, уставившись на него широко раскрытыми глазами, полными подлинного ужаса и любопытства.       Елисей тут же поднял руки в умиротворяющем жесте, его лицо расплылось в доброй, немного виноватой улыбке.       — Шучу, шучу! — поспешил он успокоить. — Это я… чтобы разрядить обстановку. Неловко как-то получилось. — Он снова осторожно, почти робко, положил руки Эдуарду на плечи. — Просто… мне важно знать твои границы. Чтобы потом случайно не переступить. Хорошо?       Эдуард, всё ещё красный, но уже не от страха, а от смеси смущения и умиления, кивнул. Он повернулся обратно к зеркалу и тихо сказал в отражение:       — Хорошо. И… спасибо. Что спрашиваешь.       В зеркале их взгляды встретились. Елисей улыбнулся, а Эдуард, преодолев себя, наклонил голову и слегка, очень легко, прижался щекой к его ладони, всё ещё лежавшей у него на плече. Это было его первое по-настоящему инициативное, хоть и крошечное, прикосновение в ответ. И для Елисея оно значило куда больше, чем любые слова.       Эдуард медленно повернулся в тесном пространстве прихожей, чтобы оказаться лицом к Елисею. В его глазах, обычно таких настороженных или задумчивых, теперь светилась чистая, тёплая радость, от которой Елисей на мгновение потерял дар речи.       — Ещё никто и никогда не думал о моих границах, — сказал Эдуард, и его голос звучал тихо, но удивительно твёрдо. Он лучезарно улыбнулся, и эта улыбка была как луч солнца в полумраке комнаты. — Это очень мило с твоей стороны.       Его взгляд, скользнув по лицу Елисея, задержался на его губах. Эдуард сделал маленький, неуверенный шажок вперёд, приподнялся на носочки и, прежде чем разум успел остановить его, аккуратно, почти неслышно, прикоснулся своими губами к его губам. Это был не поцелуй в полном смысле, а скорее лёгкое, вопросительное прикосновение, чистый и робкий жест.       Елисей замер. Полная озадаченность отразилась на его лице. Он не ожидал такой смелости, такой прямой инициативы. Он привык быть тем, кто осторожно ведёт, а не тем, кого ведут.       Эдуард, увидев его реакцию, тихо рассмеялся. Звук был лёгким, счастливым, словно звон колокольчика. Он приподнял руку и погладил Елисея по щеке.       — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе звучала заботливая насмешка.       Елисей медленно моргнул, словно возвращаясь из далёкого путешествия. Озадаченность растаяла, сменившись такой нежной, такой всеобъемлющей теплотой, что Эдуарду на мгновение стало стыдно за свой смех.       — Да, — выдохнул Елисей, его голос был низким и немного хриплым. — В полном.       Он поймал его гладящую руку, прижал её к своей щеке и потёрся о ладонь, закрыв глаза, будто впитывая это прикосновение. Потом перевернул её и приложил к своим губам, оставив на центре ладони медленный, тёплый, почти благоговейный поцелуй. Эдуард не сопротивлялся. Он смотрел, заворожённый, чувствуя, как по его руке бегут мурашки прямо к сердцу.       А потом Елисей действовал. Он почти резко, но без грубости, приблизил своё лицо к лицу Эдуарда. Их взгляды встретились и сцепились. В глазах Елисея не было вопроса — там была тихая, непоколебимая уверенность и обещание.       И он поцеловал его. По-настоящему. Нежно, но без тени неуверенности. Его губы были тёплыми и мягкими, и в этом поцелуе была вся та бережность, о которой он говорил.       Эдуард инстинктивно дёрнулся назад — старый рефлекс, страх перед неизвестной глубиной. Но Елисей не отпустил. Его рука на талии Эдуарда мягко, но неумолимо притянула его обратно, ближе, пока их тела не соприкоснулись по всей длине. Эдуард вздрогнул от этого внезапного, полного контакта.       Когда Елисей наконец отстранился, чтобы дать ему вздохнуть, Эдуард тяжело дышал, его губы были влажными и приоткрытыми, а в глазах стоял туман.       И Елисей, увидев это, решился на большее. Он хотел показать ему ещё один оттенок близости. Большим пальцем он медленно, ласково провёл по нижней губе Эдуарда, слегка приоткрыв её. Взгляд его был твёрдым, но просящим разрешения.       Эдуард поддался. Он позволил своим губам разомкнуться. И когда Елисей снова поцеловал его, на этот раз его язык осторожно, почти робко коснулся его губ, прежде чем войти глубже, — Эдуард не сопротивлялся. Он прикрыл глаза, и мир сузился до этого ощущения: тёплого, влажного, глубокого поцелуя, который отнимал разум и дыхание. Из его горла вырвались тихие, еле слышные стоны — не осознанные, а инстинктивные, рождённые от настойчивости Елисея и от собственного, шокирующего наслаждения. Он положил руки ему на плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы держаться, потому что колени вдруг стали ватными, а земля ушла из-под ног. Это был его первый и по-настоящему глубокий поцелуй, Елисей вёл его через него с терпением и страстью, которые заставили Эдуарда понять — его границы будут не только уважать, но и нежно, постепенно исследовать, пока он сам не будет готов их отодвинуть.       Эдуард, наконец переведя дух и почувствовав, что вот-вот утонет в этом новом, всепоглощающем ощущении, словил момент. Он мягко, но настойчиво приложил ладонь к губам Елисея, прерывая поцелуй.       — Всё-всё, — выдохнул он, его голос был хриплым, но в нём уже звенела знакомая, чуть насмешливая нота. Он не мог сдержать широкой, счастливой улыбки. — Спокойно-спокойно, пубертатик.       Елисей отстранился, его глаза, ещё тёмные от желания, округлились от неожиданности, а потом засверкали весёлыми искорками. Он фыркнул, не веря своим ушам.       — Пубер… что? — переспросил он, поднимая бровь.       — Нужно доделать домашнее задание, — продолжил Эдуард, делая вид, что не слышит, и с деловым видом поправляя свою мятый воротник. — И…       — И спать, — закончил за него Елисей, его голос приобрёл низкие, заговорщицкие нотки. Он хитро посмотрел на Эдуарда и подмигнул. — В моей кровати.       Эдуард притворно вздохнул, но уголки его губ предательски подрагивали.       — Приставать не будешь?       — Не буду, — с ложной серьёзностью пообещал Елисей, а потом добавил, и его глаза снова заиграли тем самым смешливым, опасным блеском: — Но! Не обещаю.       Эдуард покачал головой, но уже не мог скрыть улыбки.       — Вот зараза, — пробормотал он беззлобно, отворачиваясь, чтобы спрятать горящие щёки.       — Я зараза?! — воскликнул Елисей с преувеличенным возмущением, хватая его за локоть и мягко разворачивая к себе. На его лице было написано комическое оскорбление.       Эдуард, не выдержав, рассмеялся, глядя ему прямо в глаза.       — Нет, — сказал он с внезапной, абсолютно детской непосредственностью. — Дядя Петя.       Наступила секунда полного молчания. Потом Елисей фыркнул, затем рассмеялся.       — Ладно, дядя Петя так дядя Петя, — сдался он, обнимая Эдуарда за плечи и направляя обратно к столу, где их ждали недоделанные задачи. — Но домашку всё равно доделываем. А то мой «пубертатик» скоро впадёт в спячку от недосыпа.       Эдуард послушно уселся на стул, на этот раз на свой собственный, но придвинул его так близко к Елисею, что их колени снова соприкоснулись. И когда он взял карандаш, его лицо всё ещё светилось той самой, глупой, счастливой улыбкой, которую уже невозможно было скрыть. А Елисей, сидя рядом, изредка поглядывал на него, и в его обычно спокойных глазах теплилось что-то новое, тёплое и безмерно ценное. Они были на пороге чего-то важного, и оба это чувствовали, но сейчас было достаточно просто сидеть рядом, в тишине, под мягким светом лампы, делая вид, что заняты уроками.       Домашнее задание, наконец, было с горем пополам закончено. В комнате воцарилась тихая, уютная ночная темнота, нарушаемая только слабым светом уличного фонаря из-за шторы. Елисей, сдержанно зевнув, первым улёгся на широкую кровать, откинув одеяло. Эдуард, немного поколебавшись у края, последовал его примеру, устроившись рядом, стараясь сохранять почтительную дистанцию в пару сантиметров.       Но сон не шёл. Тишина и темнота, вместо того чтобы убаюкать, сделали каждое ощущение острее. Эдуард чувствовал тепло, исходящее от тела Елисея, слышал его ровное дыхание. Воспоминания о вечере — о поцелуях, о прикосновениях, о смехе — кружились в голове, не давая успокоиться.       Нервы и какое-то сладкое, щекочущее нетерпение взяли верх. Эдуард медленно приподнялся на локте, посмотрел на профиль Елисея, освещённый голубоватым светом из окна. Потом, сделав глубокий вдох для храбрости, он перекинул ногу через его тело и аккуратно уселся ему на бёдра, верхом.       Елисей не шевельнулся, но его дыхание на мгновение замерло. Он открыл глаза и посмотрел вверх. На него смотрел Эдуард — его силуэт выделялся на фоне окна, а в глазах, которые Елисей уже успел хорошо изучить, светилась смесь смущения, дерзости и чистой, детской игривости.       Руки Эдуарда легли Елисею на грудь, ладони чувствовали твёрдые мышцы и учащённый, но ровный стук сердца под ними.       Эдуард не сказал ни слова. Он лишь слегка, почти незаметно, покачал бёдрами, создавая лёгкое, но однозначное трение в самой чувствительной области. Это была провокация. Тихая, вопросительная, но провокация.       Елисей смотрел на эту картину, заворожённый. Он видел его тонкую фигуру, оседлавшую его, чувствовал его вес и это едва уловимое движение. Вся его воля ушла на то, чтобы остаться неподвижным, чтобы не схватить его и не перевернуть. Вместо этого он медленно поднял руки и обхватил ими талию Эдуарда. Его пальцы легли на рёбра, ощущая их под тонкой майкой.       Они замерли так на несколько долгих секунд, просто глядя друг на друга в полумраке, в этом немом диалоге.       И тогда Эдуард, наклонившись, закрыл расстояние между ними. Он прикоснулся губами к губам Елисея — нежно, аккуратно, почти боязливо, как бы проверяя разрешение на продолжение. Это был поцелуй-вопрос, поцелуй-признание и поцелуй-продолжение игры, которую он сам и начал. В нём не было страсти предыдущих поцелуев, только тихая, тёплая нежность и доверие, которое росло с каждой секундой в этой ночной тишине.       Елисей лежал, будто зажатый в тиски между весом Эдуарда и собственным внезапно проснувшимся желанием. Он прикрыл глаза, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания, и прошептал в темноту, в которой так близко парило лицо Эдуарда:       — Эд… что на тебя нашло? Боялся, что буду приставать, а сам…       Эдуард широко, торжествующе улыбнулся. В полумраке его зубы слабо блеснули.       — А вот я не говорил, что приставать не буду, — парировал он с детской, невыносимо милой наглостью.       Елисей жалобно вздохнул и выдохнул с наигранной, преувеличенной скорбью:       — Это жестоко…       — Не волнуйся, Лисёнок, — проговорил Эдуард, и его голос стал вдруг неподдельно нежным, хотя в нём всё ещё звенела усмешка. Он слегка погладил Елисея по волосам. — Я грань не перейду. Просто… люблю, когда ты смущён!       Эти слова, произнесённые с такой лёгкостью и теплотой, достигли цели сильнее любой провокации. Елисей почувствовал, как по его щекам разливается горячая волна. Он отвёл взгляд в сторону, в темноту комнаты.       — Однажды до добра тебя это не доведёт, — пробормотал он, но в его голосе не было угрозы, только смущённое предупреждение.       Эдуард приподнял бровь. Он привстал на коленях, приподнявшись над Елисеем.       — Что-что? Ты мне угрожаешь? — спросил он с преувеличенным негодованием и, не дожидаясь ответа, резко, хоть и не сильно, опустился бёдрами вниз.       Эффект был мгновенным. Елисей вздрогнул всем телом, и из его груди вырвался сдавленный, хриплый звук.       — Охх… нет. Ни в коем случае. Не делай так, прошу. Это… тяжело.       В его голосе теперь звучала уже не игра, а настоящая, отчаянная просьба. Эдуард тут же остановился, как будто обжёгшись. Он замер, увидев выражение на его лице — смесь удовольствия, страдания и полной потери контроля. И его собственная дерзость внезапно куда-то испарилась.       Он мягко улыбнулся, уже без тени насмешки. Наклонился, поцеловал Елисея в лоб — коротко, ласково, как бы извиняясь. Потом аккуратно сполз с него и, улёгшись рядом на спину, уставился в потолок.       — Ладно, — тихо сказал он. — Спокойной ночи!       И повернулся на бок, спиной к Елисею, делая вид, что мгновенно засыпает.       А Елисей остался лежать, широко раскрыв глаза в темноте. Его тело ещё горело, а в голове, вопреки всем усилиям, крутился один и тот же навязчивый образ: Эдуард над ним. Только в его фантазиях эта картина быстро теряла свою невинность. Одежда исчезала, игривый взгляд сменялся томным, а лёгкие движения становились откровенными и требовательными. Елисей сжимал веки, пытаясь выгнать эти мысли, но они возвращались снова, ещё ярче. Он резко распахивал глаза, чувствуя, как краснеет до корней волос, и яростно начинал думать о чём-то другом. О расписании на завтра. О погоде.       «Так. Возьми себя в руки.» — сурово приказал он себе мысленно, стиснув зубы. — «Завтра… завтра новый день»       И тут его, как обухом по голове, ударило воспоминание.       «У Эдуарда завтра… устное собеседование! Господи. А я совсем забыл!»       Всё остальное мгновенно отошло на второй план. Чувство вины, ответственности и привычной заботы нахлынуло, смывая остатки смущения и возбуждения. Он осторожно повернул голову и посмотрел на сгорбленную спину Эдуарда. Тот, казалось, уже спал, его дыхание было ровным.       «Надо будет его разбудить пораньше.» — тут же начал планировать Елисей. — «Подготовить нормальный завтрак, а не эти его сухие завтраки. Проверить, всё ли у него сложено. Успокоить, если будет нервничать…»       Мысли закрутились по новому, деловому руслу. Но где-то на самой периферии сознания, как назойливая мелодия, всё ещё звучало: «…люблю, когда ты смущён».                                           *****       Утро началось с тихого шума за дверью спальни и лёгкого запаха корицы, доносившегося из кухни. Эдуард, зарывшись лицом в подушку, всё ещё пахнущую Елисеем, только кряхтел и пытался укрыться с головой.       Дверь открылась.       — Эд, вставай, — мягкий голос Елисея прозвучал где-то рядом. — Завтрак почти готов.       Ответом было невнятное мычание и попытка закутаться в одеяло ещё сильнее. Елисей сел на край кровати и провёл рукой по спутанным волосам Эдуарда.       — Серьёзно, просыпайся. У тебя собеседование через два часа.       — М-м-м-м… — был весь ответ.       Елисей наклонился и поцеловал его в висок, потом в сонную щёку, а потом добрался и до губ — медленно, влажно, заставляя Эдуарда наконец приоткрыть глаза. Они были мутными и недовольными.       — Прекрати… спать хочу…       — Поешь — и будешь бодрым, — увещевал Елисей, помогая ему сесть. Эдуард сидел, раскачиваясь, как тростник на ветру, и сонно тыкался лбом ему в плечо. Елисей обнял его, не давая упасть обратно, и осторожно потёр его спину, пытаясь растормошить.       Наконец, Эдуард сполз с кровати и, как зомби, побрёл в ванную, по пути натыкаясь на косяк. Елисей шёл за ним, как нянька, мягко направляя за плечи.       Когда Эдуард вышел, умытый, но всё такой же сонный, он с тоской посмотрел на застеленную кровать, сделал два шага и повалился на неё лицом вниз, раскинув руки.       — Ну м-м-м… ещё полежать хочу-у! — его голос был приглушён одеялом.       Елисей вздохнул, но в его глазах мелькнула решимость. Он наклонился, ловко поддел Эдуарда под живот и с лёгким усилием взгромоздил его себе на плечо вниз головой.       — Ой! — взвизгнул Эдуард, беспомощно затрепыхав ногами.       — Нельзя, — твёрдо сказал Елисей, неся его по коридору к кухне. — Собираться пора!       — Ну, Лисёнок… — жалобно протянул Эдуард, болтая в воздухе. — Я тебе дам всё, что угодно. Давай не пойдём…       Елисей аккуратно поставил его на ноги на кухне, придерживая, чтобы не рухнул.       — Дашь… рано или поздно, — отозвался он, и в его голосе скользнула знакомая хитрая нотка. — Но собеседование не подождёт.       Видимо, от перспективы «дать что угодно» или от приземления на холодный пол, Эдуард окончательно проснулся. Он фыркнул, протирая глаза.       — Ишь какой самоуверенный, — проворчал он. — А, может, в рот дам.       Елисей, наливавший какао в кружку, замер на секунду. Он медленно повернулся.       — Мне? — переспросил он с абсолютно непроницаемым лицом.       Эдуард, уже понимая, что натворил, но не в силах остановиться, выдавил, глядя в сторону:       — Хуем по губе.       На кухне воцарилась мёртвая тишина. Потом Елисей отставил кружку. Он подошёл к Эдуарду, всё ещё стоявшему в пижамных штанах и майке, взял его за плечи и резко, но не грубо, усадил на кухонный стул. Тот аж простонал от неожиданности.       Елисей наклонился к нему, поставив руки на подлокотники, зажав Эдуарда между собой и стулом. Его лицо было серьёзным, но в глазах плясали опасные искорки.       — Я вижу, ты проснулся, — медленно произнёс он. — Тогда попробуем?       Эдуард вздрогнул, как кролик перед удавом. Он резко прикрыл лицо руками, из-под которых было прекрасно видно, как он краснеет до самых мочек ушей.       — Нет-нет-нет! — затараторил он. — Это… просто рифма! Ну… ты сам начал! Зараза.       — Я зараза?! — Елисей приподнял бровь, но уже не мог скрыть улыбки.       — Ну всё, принцесса, не обижайся! — отмахиваясь, выдал Эдуард, стараясь сохранить остатки достоинства. Он ткнул пальцем в сторону стола. — Дай покушать!       Елисей отступил, разводя руками в покорном жесте.       — Другое дело, — сказал он, и они оба не выдержали — рассмеялись. Эдуард — с нервным, счастливым смешком, снимающим остатки напряжения, Елисей — тихим, тёплым смехом.       И за завтраком, среди запаха тостов с корицей и шоколада, уже не было сонливости, а было только это лёгкое, тёплое чувство — будто обычное утро может быть самым волшебным приключением, если встречать его вместе.                                           *****       В кабинете математики стояла напряжённая, почти звенящая тишина, нарушаемая только скрипом мела по доске. К доске была вызвана Алина, одноклассница Елисея, — девушка с тихим голосом и всегда идеально выполненным домашним заданием. Но сегодня она путалась в теореме, голос дрожал, цифры плясали у неё под пальцами.       Елисей, сидя на последней парте, смотрел не на доску, а в окно, думая о том, успеет ли он после своих уроков встретить Эдуарда после его собеседования и как тот вообще справился. Мысли были приятно-тревожными, отвлечёнными.       Именно поэтому он не сразу заметил нарастающий шёпот в классе. Потом тихий смешок. Поток смех, уже не скрываемый. Елисей нахмурился и перевёл взгляд на Алину.       Она стояла, застывшая, с куском мела в руке, и с ужасом смотрела на свой светлый школьный сарафан. На задней его части, чуть ниже талии, расплывалось алое, чёткое пятно. Оно было небольшим, но в солнечных лучах, падающих из окна, казалось огненным и невероятно заметным.       В этот момент учительница, объяснявшая что-то у карты на задней стенке, отвернулась, чтобы найти нужную указку.       Алина замерла. Её лицо из бледного стало багровым, глаза наполнились слезами. Она бросила мел, схватилась за портфель и рванулась было к двери, чтобы сбежать, спрятаться — куда угодно.       Елисей действовал быстрее мысли. Его стул с громким скрипом отъехал назад. Он встал во весь свой немалый рост. Не повышая голоса, он снял свой тёмно-синий пиджак — часть строгой формы старшеклассника. Двумя быстрыми шагами он пересёк класс и оказался рядом с Алиной, которая уже почти рыдала от унижения.       — Эй, — сказал он тихо, но так, чтобы она услышала сквозь гул в ушах. Он не смотрел на пятно. Он смотрел ей в глаза. — Не расстраивайся. Всё нормально. — Он ловко обернул пиджак вокруг её талии, завязал рукава спереди в практичный узел, скрыв пятно. Движения были быстрыми, точными и абсолютно лишёнными какого-либо смущения или брезгливости. — Иди, — мягко подтолкнул он её к двери. — Я дорешаю за тебя у доски. Ничего страшного.       Алина, всё ещё не веря, кивнула, сжав в белых пальцах рукава его пиджака, и выскользнула в коридор.       В классе на секунду повисла гробовая тишина. Потом кто-то снова неуверенно хихикнул.       Елисей медленно повернулся к классу. Он не кричал. Он даже не повышал голос. Но его лицо, обычно спокойное или слегка насмешливое, стало холодным и твёрдым, как гранит. Его взгляд, тяжёлый и осуждающий, медленно обвёл ряды.       — А вам, — произнёс он чётко, разделяя слова, и в его голосе звучала такая ледяная презренность, что у последних смущённых улыбки застыли на лицах, — должно быть стыдно. — Он сделал паузу, давая этим словам впитаться. — Позорище, — закончил он, бросив это слово, как плевок, в общую тишину.       Больше никто не смеялся. Не шелохнулся. Многие опустили глаза. Учительница, наконец обернувшись, замерла у карты, понимая, что пропустила какую-то важную сцену, но видя только, как её лучший ученик и неформальный лидер старших классов медленно идёт к доске.       Елисей подобрал упавший мел. Взглянул на незаконченное уравнение. И начал писать. Чётко, быстро, без единой ошибки. Его спина была прямой, движения уверенными. Он не просто решал задачу. Он восстанавливал порядок. Он напоминал всем в этом классе, что значит быть человеком. И в тот момент его авторитет, и так высокий, вырос до небес, обратившись из простого уважения в нечто вроде благоговейного трепета.       А где-то за стенами школы в это время Эдуард, нервно теребя пуговицу на своей лучшей рубашке, ждал своей очереди на важнейшее в его жизни собеседование. И он даже не подозревал, какой поступок только что совершил его «Лисёнок».                                           *****       Машина Елисея уже ждала у ворот школы. Сам Елисей, припарковавшись чуть в стороне, смотрел на поток девятиклассников после собеседования. Одни — с облегчёнными лицами, другие — чуть растерянные, третьи — что-то бурно обсуждали.       И вот он увидел его. Эдуард вышел не в первой волне. Он шёл, слегка сгорбившись, руки в карманах, и нервно покусывал губу. Но когда он поднял голову и увидел знакомую машину, его лицо вдруг осветилось. Он почти побежал, поправляя на ходу сумку на плече.       Дверь пассажира открылась, и Эдуард буквально ввалился на сиденье. Он захлопнул дверь, откинулся на спинку и выдохнул — долгим, дрожащим выдохом, в котором смешались и напряжение, и облегчение. Он повернулся к Елисею и улыбнулся. Улыбка была немного неуверенной, но искренней и очень яркой. Всё его тело мелко дрожало, как у запущенного моторчика.       Елисей смотрел на него, не заводя двигатель. В его взгляде была смесь тревоги и ободрения.       — Ну как? — спросил он просто.       Эдуард сглотнул, кивнул. Потом произнёс, и его голос тоже слегка вибрировал от адреналина:       — А мне… даже понравилось. Хочу ещё.       Елисей рассмеялся — тихо, с пониманием. Это была такая типичная в отношении Эдуарда реакция: пройти через жуткий стресс и выйти с желанием повторить.       — Понимаю, — сказал он, заводя двигатель. Машина мягко тронулась с места, увозя их от места испытаний.       — Мне кажется… — начал Эдуард, глядя в окно, но его мысли были явно не с улицами. — Что я на хорошие баллы наговорил. Я на всё ответил и пересказал хорошо… — Он обернулся к Елисею, глаза его горели. — Текст был простой. О любви.       — Ого, — Елисей бросил на него быстрый, заинтересованный взгляд. — Перескажешь и мне, может быть?       — Только если поставите зачёт в виде шоколадных панкейков, — немедленно парировал Эдуард, наконец-то расслабляясь и впадая в привычный тон лёгкого баловства.       — Ц, раз плюнуть, — фыркнул Елисей, но уголки его губ поползли вверх.       — Не-не, ну плеваться не надо, — скомандовал Эдуард, отмахиваясь. А потом, не в силах сдержать поток впечатлений, затараторил: — Так вот… я, конечно, сначала сильно волновался, голос дрожал, но как вчитался в текст, всё пошло как по маслу! Ещё и ассистент, тот, кто слушает, оказался приятным человеком — мужчина лет тридцати, в очках. Он видел, что я волнуюсь, и чуть мне помогал, задавал наводящие вопросы тихонько. Представляешь?!       Елисей слушал, кивая, и его сердце сжималось от нежности и гордости. Этот парень, такой хрупкий и тревожный, только что справился с серьёзным испытанием.       — Молодец, парень, — похвалил он искренне. — Возможно, он просто понимает твоё состояние, потому что сам был в нём. Все мы через это проходим.       — Да, скорее всего… — согласился Эдуард, и его взгляд снова стал задумчивым. Он смотрел на проносящиеся за окном дома, но видел, видимо, экзаменационную аудиторию. Потом он снова обернулся, и на его лице расцвела чистая, ничем не омрачённая радость. — Но я в любом случае рад! Я сделал это!       — Ты сделал это, — твёрдо подтвердил Елисей, одной рукой снимая с руля, чтобы сжать его холодную, но уже не дрожащую ладонь. — А теперь — за панкейками!       И машина покатила по направлению к маленькому уютному кафе, где пахло кофе и сладкой выпечкой, а впереди у них был целый свободный вечер, чтобы отпраздновать эту маленькую, но такую важную для Эдуарда победу.                                           *****       Вечернее солнце золотило тротуар, когда Елисей и Эдуард, оба с полными животами от панкейков и сияющими лицами, подошли к дому. Эдуард что-то рассказывал, жестикулируя, и Елисей, неся пакет с оставшимися панкейками, умудрялся подсовывать ему под ноги свой ботинок, заставляя Эдуарда спотыкаться и смеяться ещё громче.       Антон, выглянувший в окно, застыл, ухмыльнулся и помахал рукой Арсению, который сидел в кресле с документами.       — Смотри-смотри, голубки пришли! — прошипел он, не отрываясь от зрелища. Арсений с неохотой оторвался от бумаг и подошёл к окну. Он скрестил руки на груди.       — И не стыдно нам подсматривать.       — Ну они же не сношаются, — отмахнулся Антон. — Хотя… чего мы там не видели! — Арсений хмыкнул.       — Ха. Это точно. Но… просто интересно наблюдать за этим со стороны.       — Да… — протянул Антон, и в его голосе внезапно прозвучала лёгкая, почти незаметная грусть.       На улице, они уже подошли к крыльцу. Эдуард вдруг прекратил смеяться. Он повернулся к Елисею, посмотрел на него серьёзно, а потом улыбнулся — не той смеющейся улыбкой, а тихой, тёплой. Елисей улыбнулся в ответ, но в глазах его появилась лёгкая неуверенность.       Тишина между ними стала немного неловкой, звонкой после смеха и болтовни.       — Ну что, — наконец сказал Елисей, показывая на дорогу, — я пойду?       Эдуард покачал головой.       — Нет. Не пойдёшь.       Елисей моргнул, озадаченный.       — А?       — Я не хочу тебя отпускать, — просто сказал Эдуард. Он сделал шаг вперёд. — Пошли ко мне. Чай попьём!       Облегчение и что-то ещё, более тёплое, разлилось по лицу Елисея. Но он не мог удержаться от шутки, хотя и чувствовал, как сам краснеет.       — Только чай попьём? — спросил он, и его голос звучал немного ниже обычного.       Эдуард посмотрел на него с вызовом, и его глаза блеснули.       — Посмотрим!       И прежде чем Елисей успел что-то ответить, Эдуард решительно взял его за руку и, почти таща за собой, «утащил» в дом. Дверь захлопнулась.       Арсений покачал головой, но в его глазах не было осуждения, скорее усталое понимание.       — Ну ты посмотри, че делает.       Антон фыркнул, сияя от гордости.       — Ну кокетка. Газ. Не намекает, а кричит. Мой мальчик!       — Как не стыдно, — пробурчал Арсений, но уже беззлобно. Он повернулся от окна и посмотрел на Антона серьёзно, изучающе. — И чем же они пошли заниматься в дом…       Антон встретил его взгляд, и его улыбка стала мягче, понимающей.       — Наверное… пить чай? Играть в игры, болтать, страдать хернёй — всё, чем занимаются подростки. — Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзным. — Впрочем… даже если займутся чем-то другим… думаю, это их личное дело. Они… оба уже достаточно осознанные ребята. — Он подошёл ближе и ткнул Арсения пальцем в грудь, но беззлобно. — Ты лучше б в свою жизнь смотрел, а не в чужую.       Арсений нахмурился, уловив в его тоне нечто большее, чем просто шутка.       — Ты меня в чём-то упрекаешь?       Антон встал у окна и недовольно, по-настоящему уставше вздохнул. Он отвернулся к темнеющему небу за стеклом.       — Да. Упрекаю.       Тишина в комнате стала плотной. Арсений отложил документы.       — Я слушаю.       Антон обернулся, его лицо было серьёзным, но в глазах читалась просьба, а не скандал.       — Мы давно никуда не выбирались. К бабушке хочу. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Плюсом я получил приглашение из Японии…       Арсений резко поднял голову.       — Японии?!       — Да, — кивнул Антон, и в его голосе прозвучала гордость, смешанная с надеждой. — Приглашают на Олимпиаду. Мировую…       Арсений выдохнул, его каменное лицо смягчилось удивлением и уважением.       — А-ху-еть.       — Ну вот… — Антон развёл руками. — Надо у бабушки потренироваться!       — Конечно, поедем, — немедленно сказал Арсений, как будто это было само собой разумеющимся.       Но Антон покачал головой. Он подошёл ближе, глядя ему прямо в глаза.       — Но! Мы поедем туда не только ради тренировок. Там очень красиво. Я хочу погулять. С тобой.       Эти простые слова, сказанные тихо и прямо, растаяли последние льдинки в воздухе. Арсений медленно встал, подошёл к Антону сзади и обнял его за талию обеими руками, прижав к себе. Его губы коснулись виска Антона.       — Как это мило, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли иронии, только нежность. — Люблю тебя.       Антон расслабился в его объятиях, прикрыв глаза.       — Я тебя тоже… И сильнее. Понял?       — Понял, — покорно ответил Арсений.       И тогда Антон, не меняя позы, спросил с деловой интонацией:       — А ты Тимошу покормил?!       Арсений улыбнулся в его шею.       — Так точно, сэр!       — А меня?! — капризно протянул Антон.       Арсений притворно вздохнул.       — Упс… Что изволите сегодня на ужин?       Антон наконец обернулся в его объятиях и улыбнулся той самой, солнечной, счастливой улыбкой, которую Арсений любил больше всего на свете.       — Хочу тёплую посиделочку у телека. Сможете организовать, Арсений Сергеевич?       Арсений поцеловал его в макушку.       — Естественно.       В комнате Эдуарда пахло чаем, сладкой пудрой с панкейков и тишиной, которая с каждой минутой становилась всё более звонкой и насыщенной. Они сидели на полу, прислонившись к дивану, с пустыми чашками. Сначала было всё как обычно: смех над какими-то глупостями, воспоминания о школе, обсуждение планов.       Но постепенно атмосфера начала меняться. Эдуард, казалось, всё ещё находился на волне эйфории после успешного собеседования. Его энергия не угасала, а лишь меняла направление. Шутки стали чуть более двусмысленными, подколы — чуть более личными. Он то и дело касался плеча Елисея, чтобы подчеркнуть мысль, то пододвигал свою чашку так близко, что их пальцы почти соприкасались. Его смех стал чаще, звонче, и он то и дело замирал, просто глядя на Елисея с какой-то новой, изучающей улыбкой, от которой у того ёкало сердце.       Расстояние между ними сокращалось не по сантиметрам, а по миллиметрам, но неумолимо.       — Знаешь… — начал Эдуард, отставив свою чашку и повернувшись к нему всем корпусом. Его глаза блестели в полумраке комнаты, освещённой только настольной лампой. — А что, если я, оказывается, сдам собеседование на все 20 баллов?       Елисей попытался улыбнуться в ответ, но почувствовал, как по его шее разливается знакомый жар. Близость Эдуарда, его взгляд, эта новая, хищная уверенность — всё это создавало ауру, от которой воздух казался густым и сладким, как сироп. Он был тем, кто обычно держал ситуацию под контролем, а сейчас почувствовал, что контроль ускользает.       — Будет пять, — пробормотал он, пытаясь вернуться к шутливому тону, но голос звучал чуть хрипло.       Эдуард не отступил. Он пододвинулся ещё ближе, так что их колени теперь соприкасались. Он наклонился, и его шёпот был тёплым дыханием у самого уха Елисея:       — А что если… будет 20 баллов, и я тебе…       Он не закончил. Вместо этого его взгляд, медленный и намеренный, сполз вниз по телу Елисея и задержался явно не на его лице. На уровне пояса.       Елисей среагировал мгновенно и совершенно рефлекторно. Он резко покраснел до корней волос, смущённо и инстинктивно прикрыл пах рукой, скрестив ноги.       — Кхм… Чего? Не надо ничего… — он запнулся, пытаясь собраться. — Ты сам старался. Это твоя заслуга.       Но Эдуард, казалось, даже не слышал. Он медленно поднялся на ноги и встал прямо перед сидящим Елисеем, глядя на него сверху вниз. Его поза была расслабленной, но во взгляде читалась сосредоточенная, почти гипнотическая сила.       — Не стесняйся, — сказал он спокойно, и в его голосе не было ни намёка на прежнюю игривость. Была лишь тихая, непоколебимая уверенность.       И он начал медленно наклоняться. Его лицо приближалось к лицу Елисея. Цель была очевидна.       Елисей замер. Его разум кричал, что нужно остановить это, что это слишком быстро, что они ещё не… Но тело отказывалось слушаться. Он видел приближающиеся губы Эдуарда, его полуприкрытые ресницы, чувствовал исходящее от него тепло. Он понимал, что теряет контроль. Не только над ситуацией, но и над собой. И самое страшное было в том, что часть его отчаянно, животно этого хотела.       Эдуард не остановился. Его губы нашли губы Елисея в поцелуе, который уже не был нежным или вопросительным. Он был жадным, требовательным, полным той самой накопившейся за вечер энергии и смелости, которая теперь искала выхода. Его руки вцепились в плечи Елисея, пальцы впились в ткань рубашки.       Елисей на секунду поддался. Его тело взорвалось ответной волной желания, и он ответил на поцелуй с той же силой, перевернув их так, что теперь Эдуард оказался под ним, прижатый к полу. Они дышали в унисон, губы, руки, тела — всё сплелось в один горячий, сбивчивый клубок.       Но где-то в глубине сознания Елисея, за туманом страсти, звенел трезвый колокольчик. Он чувствовал дрожь Эдуарда — не только от возбуждения, но и от нервного перенапряжения, от всего этого дня. Он видел его глаза, полные неопытной, почти детской жадности, и понимал, что этот порыв рождён больше эйфорией и адреналином, чем ясным осознанным решением.       Он с огромным усилием оторвался от его губ, откинулся, держа Эдуарда за плечи. Его собственное дыхание было прерывистым, а в ушах стучало.       — Эд… подожди, — выдохнул он, голос хриплый. — Не торопись. Не нужно.       Эдуард, лежащий под ним с растрёпанными волосами и запекшимися от поцелуя губами, смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них промелькнуло недоумение, затем — обида, и, наконец, чистая, беззащитная мольба.       — Елисей, пожалуйста… — прошептал он, и в этом шёпоте было столько тоски и желания, что у Елисея сердце сжалось в комок.       Эта картина — Эдуард под ним, с таким взглядом, — ударила его с силой физического удара. Ему хотелось забыть обо всём и просто дать ему то, о чём он просит. Но именно поэтому он и не мог.       — Я понимаю, — сказал Елисей тихо, но очень твёрдо. Он провёл большим пальцем по его горячей щеке. — Я всё понимаю. Но давай воздержимся. Чтобы не наделать ошибок, о которых потом пожалеем. Мы оба взвинчены, ты после собеседования… Это не тот момент. — Он видел, как в глазах Эдуарда наворачиваются слёзы разочарования и стыда. — Но… — продолжил Елисей, его голос стал ещё тише, ласковее, — чтобы тебе стало легче… я помогу. Вот так.       И он, не сводя с него глаз, медленно, давая тому время отстраниться, опустил руку. Его ладонь легла на пах Эдуарда поверх брюк, ощущая твёрдую, напряжённую форму под тканью.       Эдуард вздрогнул всем телом, как от удара током. Он ахнул, и яркая краска залила его лицо, шею, уши. Он попытался прикрыть глаза, но не смог оторвать взгляда от лица Елисея.       Елисей слегка сжал ладонь, оценивая, затем начал медленно, ритмично двигать ей, создавая трение через ткань. Его движения были уверенными, но нежными.       — Видишь? — прошептал он, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Не обязательно сразу всё. Можно… постепенно.       И прежде чем Эдуард успел что-то сказать, Елисей снова поцеловал его. Но на этот раз поцелуй был другим — не захватывающим, а утешающим, одобряющим, полным такой нежности, от которой у Эдуарда внутри всё перевернулось. Он стонал тихо, прерывисто, в поцелуй, его тело выгибалось навстречу движениям руки Елисея, а пальцы впивались в его спину, цепляясь, благодаря, принимая эту странную, болезненно-сладкую отсрочку, которая чувствовалась не как отказ, а как ещё более глубокое, более бережное обладание.       Эдуард постепенно перестал сопротивляться — и потоку ощущений, и этой новой, парадоксальной ситуации. Его тело, зажатое между твёрдым полом и тёплой, властной ладонью Елисея, обмякло. Тяжёлое, прерывистое дыхание вырывалось из его груди, смешиваясь с тихими, сдавленными звуками, которые он уже не мог полностью сдержать. Он закинул голову назад, обнажив шею, и положил руки Елисею на плечи — не цепляясь, а просто опираясь, как на единственную твёрдую точку в этом водовороте.       Его взгляд, затуманенный и сияющий влагой, блуждал по потолку. Он пытался отвести его куда-то в сторону, сосредоточиться на узоре обоев, на чём угодно, лишь бы не смотреть прямо в глаза Елисею в этот невероятно интимный момент. Стыд, наслаждение, благодарность и растерянность боролись в нём.       Елисей видел это. Видел, как ресницы Эдуарда трепещут, как губы приоткрыты, как по тонкой коже шеи бегут мурашки. Его собственная рука продолжала свои размеренные, настойчивые движения, но теперь его внимание было приковано к лицу и шее Эдуарда.       Наклонившись ещё ниже, Елисей перешёл от его губ к подбородку, оставив там лёгкий, влажный поцелуй. Потом его губы опустились на шею. Нежно, почти неслышно, он прикоснулся к пульсирующей точке у основания горла, затем двинулся ниже, к яремной впадине, чувствуя, как под кожей бьётся дикий пульс.       Эдуард вздрогнул и издал новый, более высокий стон, когда губы Елисея коснулись особенно чувствительного места у ключицы. Руки его на плечах Елисея сжались сильнее.       И тогда Эдуард просто… растворился. Всё напряжение, все мысли, весь остаточный страх и стыд унеслись прочь, уступая место чистому, нефильтрованному ощущению. Он закрыл глаза, полностью отдавшись на волю этого двойного натиска — уверенной, ритмичной руки внизу и мягких, исследующих губ на шее. Его дыхание стало глубже, стоны — тише, но от этого ещё более пронзительными, вырывающимися из самой глубины. Он перестал пытаться что-то контролировать. Он просто чувствовал. И в этой полной капитуляции, в этом доверии, которое он отдавал Елисею всем своим существом, была какая-то первобытная, священная красота. Он был разобран на части, изучен и собран заново этими прикосновениями, и в этом не было ничего страшного — только бесконечное, пьянящее блаженство.       Ритм дыхания Эдуарда участился, его тело напряглось в одну тугую, дрожащую струну. Он замер на секунду, вжавшись в пол, его пальцы впились в плечи Елисея, а из полуоткрытого рта вырвался последний, сдавленный, почти плачущий стон, который тут же сменился глубоким, судорожным вздохом. Затем всё напряжение разом покинуло его, и он обмяк окончательно.       Сразу же нахлынула волна острого, жгучего смущения. Он резко прикрыл глаза ладонями, как бы пытаясь спрятаться от всего мира, от себя самого, от Елисея. Его щёки пылали таким ярким румянцем, что, казалось, светились в полумраке комнаты. Он инстинктивно подтянул к себе колени, свернувшись калачиком в позе зародыша — попытка защититься, стать меньше, снова обрести хоть какую-то оболочку.       Елисей медленно убрал руку. Он отстранился, давая Эдуарду пространство, и сел рядом на корточки, просто глядя на него. На этого человека, который только что был таким открытым, таким беззащитным и таким невероятно красивым в своей полной отдаче. Собственное тело горело ответным, ничуть не утихшим желанием, и вид Эдуарда — растерянного, влажного от пота, с запавшими веками — только подливал масла в огонь.       Контроль Елисея, и так висевший на волоске, лопнул. Не в смысле действий по отношению к Эдуарду, а внутри него самого. Ему нужно было пространство. Сейчас.       Он встал, его движения были немного скованными.       — Я… в ванную, — сказал он, голос звучал непривычно хрипло и сдавленно. — Ненадолго.       Он даже не дождался ответа, просто развернулся и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.       Эдуард, услышав шаги и щелчок замка, медленно убрал руки от лица. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как по его коже бегут странные, смешанные ощущения — блаженная расслабленность и липкий стыд. Потом его взгляд упал на закрытую дверь. Он прислушался. Из-за неё донёсся отдалённый звук льющейся воды, а потом… тишина. И Эдуарду вдруг стало ясно, зачем Елисей ушёл «ненадолго». И от этой мысли его смущение смешалось с каким-то новым, щекочущим любопытством и даже… скрытой гордостью.       Он быстро встал, чувствуя, как его ноги слегка подкашиваются. Не глядя на пятно на собственных штанах, он стянул их, вместе с трусами, и швырнул в дальний угол комнаты, как улику. Потом подошёл к шкафу. Его пальцы скользнули по вешалкам и остановились на мягком, тёплом домашнем халате тёмно-синего цвета. Эдуард накинул его на голое тело. Ткань была приятно шершавой.       А под халатом… он так и остался практически голым. Натянул только чистые боксёры — чёрные, простые. И уселся на диван, закутавшись в халат, который пах свежестью и немного — им самим. Уголки его губ дрогнули в хитрой, смущённо-торжествующей улыбке. Он чувствовал себя… другим. И в этом было страшно и невероятно здорово.       А в ванной Елисей стоял, опершись ладонями о раковину, и смотрел на своё отражение в зеркале — на раскрасневшееся лицо, тёмные, полные желания глаза. Он слышал тишину за дверью и представлял, что делает сейчас Эдуард. Душ был бы слишком шумным. Он просто закрыл глаза, позволив мыслям и воспоминаниям о только что произошедшем сделать свою работу, быстро и эффективно снимая то самое «напряжение», которое стало уже невыносимым. Его дыхание на мгновение сбилось, губы сжались, а потом он выдохнул, открыл глаза и умылся ледяной водой, смывая с лица следы и страсти, и усталости, и нового, огромного чувства ответственности за того, кто ждал его в соседней комнате, закутавшись в халат и притворяясь невинным.       Эдуард, закутавшись в халат, устроился на диване, поджав под себя ноги. Он нервно теребил пояс, прислушиваясь к звукам из ванной. Вода перестала течь. Скоро Елисей выйдет, и они… что? Будут смотреть кино? Говорить? Просто сидеть? От этой неопределённости внутри снова зашевелилось что-то тёплое и тревожное.       И тут он почувствовал взгляд. Тяжёлый, прилипчивый, будто физическое прикосновение к затылку. Мурашки побежали по спине.       Он медленно обернулся к большому окну, выходящему в тёмный, глухой задний двор. Сначала он увидел только отражение комнаты и своё собственное бледное лицо. А потом — фигуру.       В метре от дома, прямо за стеклом, в глубоких сумерках, стоял мужчина. Высокий, в тёмной куртке. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Прямо на него. Эдуард не разглядел черт из-за тени и расстояния, но ощутил этот взгляд — острый, изучающий, охотный. Не любопытный, а целенаправленный. Как будто он что-то высматривал. Или кого-то.       «И сколько он так смотрит?..» — мелькнула леденящая мысль. — «Зачем?»       Сердце заколотилось где-то в горле. Эдуард резко встал, подошёл к окну и с силой дёрнул штору, закрывая обзор. Потом, почти бегом, обошёл все комнаты на первом этаже, захлопывая жалюзи и занавески. В прихожей он на секунду замер, глядя на входную дверь, затем щёлкнул замком, задвинул засов. Только тогда он чуть выдохнул, прислонившись лбом к прохладному дереву.       В этот момент из коридора вышел Елисей. Его волосы были слегка влажными, лицо свежим, но в глазах читалась лёгкая усталость. Он сразу заметил напряжённую позу Эдуарда и закрытые наглухо шторы.       — Всё в порядке? — спросил он, подходя ближе.       Они устроились на диване, но теперь уют пропал, его вытеснила нервозность.       — Лисён, — тихо начал Эдуард, не глядя на него. — Там, это…       — Чего? — Елисей насторожился.       — Ну… какой-то мужчина. На улице. Прямо у окна стоял и смотрел. Мне… не по себе. — Эдуард, наконец, поднял на него глаза, и в них была неподдельная тревога. — Останься со мной. Пожалуйста.       Елисей положил руку ему на колено, успокаивающим жестом.       — Где ты его видел? Может, ему что-то нужно — адрес спросить, заблудился.       — Нет! — Эдуард резко покачал головой. — Не надо. Не выходи. Он какой-то… странный.       — Ты что? — Елисей слегка усмехнулся, стараясь разрядить обстановку. — Забыл, что я мастер рукопашного боя? Не волнуйся. Я просто поговорю с ним, вежливо спрошу, что ему надо. Покажи только, где.       Эдуард замялся, кусая губу. Потом неуверенно указал пальцем в сторону кухни, на маленькое окно над раковиной, выходящее в самый конец двора.       — Там. В темноте, у забора.       Елисей кивнул и встал. Но когда он уже направился к выходу, Эдуард резко схватил его за рукав.       — Только… осторожнее там! — выпалил он, и его пальцы дрожали.       Елисей обернулся, улыбнулся ему той самой, уверенной улыбкой.       — Само собой.       Он вышел через заднюю дверь. Вечерний воздух был прохладным и тихим. Елисей медленно обошёл угол дома, его взгляд сразу же выхватил тёмную фигуру у самого забора. Мужчина действительно стоял там, почти не двигаясь, будто часть тени. Елисей быстро оценил обстановку: руки свободны, в карманах — ничего крупного, осанка скорее наблюдательная, чем агрессивная.       Он сделал несколько уверенных шагов вперёд, держа дистанцию.       — Добрый вечер, — сказал он громко, но без угрозы. Его голос прозвучал чётко в тишине. — Молодой человек. Чего-то хотели?       Мужчина медленно повернул голову. Его лицо, освещённое слабым светом из окна соседнего дома, было невыразительным, но взгляд… Холодный, пустой, будто смотрящий сквозь него. Он посмотрел на Елисея секунду, две. Не сказал ни слова. Не кивнул. Просто развернулся и, не спеша, пошёл вдоль забора в сторону улицы, растворившись в темноте между деревьями.       Елисей стоял, слегка ошарашенный. Он ожидал чего угодно — вопроса, грубости, извинений, — но не полного, леденящего игнора. Это было… жутковато.       «Ну и люди пошли…» — пробормотал он про себя, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, уже не от страха, а от странности ситуации.       Он ещё раз окинул взглядом пустой двор, затем вернулся в дом, тщательно закрыв и заперев за собой дверь.       — Ну? — тут же спросил Эдуард, не сходя с места.       Елисей снял обувь, подошёл к дивану и сел рядом.       — Он ничего не сказал. Просто посмотрел на меня и ушёл. Странный тип.       Эдуард придвинулся к нему ближе, и Елисей, не думая, обнял его за плечи, чувствуя, как тот слегка дрожит.       — Не переживай. Скорее всего, просто какой-то чудак. Но дверь я закрыл на все замки. Всё в порядке.       И хотя Елисей говорил это уверенно, где-то в глубине души щемящее чувство тревоги за Эдуарда, которое только что появилось, никуда не делось. Оно притаилось, став тихим фоном к вечеру.